– Новгород и Псков! Вся зараза лезет оттуда! – раздраженно мотнул головой Василий. – Помнится, сам митрополит некогда служил в Новгороде…
У Данилы сверкнули глаза, хмель будто улетучился. Он еще какое-то время слушал возмущения Висковатого о том, что иконопись отошла от правильных греческих канонов, что надобно пересмотреть этот вопрос и нещадно уничтожить все, что было написано под присмотром Сильвестра после московского пожара.
– Верно! – протянул задумчиво Данила. Дьяк и Василий в недоумении взглянули на него. Данила вскочил из-за стола, принялся мерить светлицу шагами.
– Скоро ведь состоится собор… будет государь и митрополит… Там мы об этом и заявим! Верно? Сильвестр, близкий государю человек, дружен и с еретиком Артемием, и в неподобии исписал храмы… Так не пора ли от него избавиться?
– Долой еретиков! – хлопнул по столу Висковатый. – Уж я все скажу по сему, не подведу, Данила Романович! Мне есть что сказать!
– А митрополит? – тихо спросил Василий. Кажется, и он от сказанного братом начал трезветь. Данила прикрыл все двери, пред этим выглянул во все стороны и, убедившись, что никто не подслушивает, сказал:
– Макарий не сунется в этот спор, ну или, скорее, встанет на защиту Сильвестра. А коли митрополит – еретик, может ли он занимать сию священную должность? Государь ревностный христианин, не потерпит такого! А там и до Адашева несложно добраться. Верно?
И они замолчали, обдумывая все эти слова. План получался добротный. К громкому делу о ереси приплести и факт неправильного писания икон, и вслед за осужденными, список которых растет, отправятся сильнейшие в государстве люди. Это был шанс всецело захватить власть!
– Опасное дело, – поежился Василий, – с могущественными мужами тягаться боязно и тяжело…
И замолчал, ибо Даниле, готовому идти и бороться до последнего, были чужды страх и позорное отступление. В сенях раздался какой-то шум, и вскоре в светлицу вошел улыбающийся и сияющий Никита.
– Только что из дворца, – с одышкой говорил он, садясь на скамью, – хорошие вести. Настя носит во чреве младенца. Говорят, в марте должен родиться. Будем верить, что это отрок…
Василий и Висковатый улыбнулись друг другу, Данила же, осенив себя крестом, уверовал в то, что это добрый знак. Нужно бороться!
В просторной палате, устланной расписными коврами, хорошо натоплено, и сидят тут кроме государя и митрополита думные бояре, многие архиепископы и дьяки, у кого руки на коленях, у кого опираются на резные посохи. Царь крепко вцепился пальцами в резные подлокотники высокого кресла, он строг и мрачен – все еще печалит его гибель сына.
Обсуждали то, как соблюдается уложение Стоглава об иконописи, и Захарьины, сидящие бок о бок, посматривают на невозмутимого Висковатого. И едва митрополит докладывал Иоанну о том, что иконы пишутся согласно уставам, Висковатый сказал, привстав со своего места:
– По каким же уставам, государь? Не подобает невидимое Божество и бесплотных изображать, как видно на росписях в соборах и царских палатах!
Ощущалось общее смятение, вытянулось в недоумении и лицо государя. Макарий спокойно спросил:
– А как же их надобно писать?
– Лишь словами возможно описать и вообразить лик Господа, как и сказано было в Писаниях!
Всем стало понятно, к чему клонит дьяк, тут же шепотом в разных концах палаты послышалось слово «ересь».
– Говоришь и мудрствуешь о святых иконах негораздо, – тут же ответил жестким тоном митрополит, голова его опущена, словно у быка перед нападением, брови сведены к переносице, – то мудрование галатских еретиков, они не повелевают бесплотных изображать. Живописцы же невидимое Божество пишут по древним образцам, по пророческому видению старца Даниила[34].
Висковатый сел на место, борода его зашевелилась от злости. Данила Захарьин смотрел на дьяка, лицо коего было сначала красным, потом побледнело, и скрипел он зубами так, что слышно было на соседних лавках. Адашевы, Сильвестр и Курбский, сидя рядом, испытующе глядели на дьяка, о чем-то тихо говоря меж собой.
– Что теперь? – тихо спросил Василий. Данила потер вспотевшие руки о колени и ответил:
– Этим все не закончится. Заставлю Висковатого митрополиту написать список, где указаны будут все неправды писания икон. И тогда не отвертятся!
Иоанн был недоволен происходящим, поднял руку, и в палате стало тихо. Вскоре собор завершился. Но Адашевы, Сильвестр и митрополит, уходя, были мрачны. Понимали, что Висковатый сам бы не решился на этот шаг, и догадывались уже, кто стоит за этим всем. И притаились, ожидая нового удара.
Уже через месяц Висковатый сам явился к митрополиту и бил челом, дабы список, составленный им, был засвидетельствован при Священном соборе. Макарий с холодностью благословил дьяка и отпустил его, а список прочитав, ужаснулся и не сразу решил, что с этим делать.
Опираясь на византийские письмена и древние соборные уложения, Висковатый приводил доводы, сказанные им ранее, что недопустимо изображать невидимое Божество во плоти, что ветхозаветные сюжеты после явления Иисуса канули в прошлое и также не должны появляться в росписях. Дьяк высказывал недоумение по поводу изображения Христа в образе воина и в образе ангела, ибо последнее делает его неравным Отцу. Все это Висковатый, по его словам, видел у католиков и лютеран, и латинские мудрования не должны внедряться в православную культуру. Заканчивает дьяк обращение заключением, что нововведенные элементы иконописи искажают истину и введут в заблуждение тех, кто «книг не видит». И в середине текста он грамотно спрятал то высказывание, ради которого и был затеян сей спор, мол, иконы и росписи новые – злые козни еретика Башкина и Артемия, советовавшихся меж собой, а Артемий – с Сильвестром.
Сидя при лампаде и свечах за письменным столом, Макарий какое-то время туманно глядел перед собой, но после решил, что надобно отправить сей список государю. Утром он отправил слугу, приставил к нему вооруженную стражу, велел передать список Иоанну лично. Уже вечером государев слуга вернул список и вручил митрополиту царское послание, в коем Иоанн велел созывать Священный собор для решения этого вопроса.
Макарий же вызвал во владычные палаты Сильвестра. Протопоп прибыл тут же, хотя и недомогал – перемерз на молебне с началом ноябрьских холодов. На стол владычные слуги подали ягоды и нагретое вино для старца. Прикрывая рот рукой, кашляя, Сильвестр, утирая красные болезненные глаза, прохрипел:
– Чую, по мою душу кручина твоя.
Макарий безмолвно протянул старцу послание Висковатого. Сильвестр, близоруко склонившись над бумагой, читал, молча шевеля губами. Кончив, усмехнулся краем губ, мол, не удивлен.
– Я тебя обличить не дам! – пообещал митрополит и убрал ненавистное ему послание прочь. – Надобно бы поскорее закончить дело еретиков и после созывать собор.
– Боюсь, скоро не получится, – морщась от горечи теплого вина, проговорил Сильвестр, – открываются все новые и новые имена отступников православия. Башкин сознался, что хулил Бога и плевал на крест, также выдал новых сообщников своих…
Макарий опустил взор, ибо понимал, что еретик сознался под пытками, но мера сия была необходима.
– Поляки-лютеране, придворные, говорит, были его частыми собеседниками, – продолжал Сильвестр, – но это только полбеды. Еще одними сообщниками объявлены сродные дядья Владимира Старицкого, братья Бороздины. Захарьины не упустят возможности ударить по Владимиру Андреевичу и его семье, поэтому надобно поскорее постричь Бороздиных в дальние монастыри.
– Тяжбы против старицкого князя мы не допустим, – твердо заявил Макарий, – у нас достаточно сил и влияния…
– Все зашло слишком далеко, и мы на многое уже не сможем влиять, – прохрипел Сильвестр и разразился мокротным кашлем. Отпив вина, продолжил: – Артемий, твердый нестяжатель, не еретик, это знаю я, знаешь и ты. Но многие архиепископы хотят обличить его, ибо иосифляне в большем числе ныне среди высшего духовенства. Здесь снова всплыла борьба между ними, владыка.
– Ведаю о том, – печально сказал Макарий, – боюсь, Артемию мы уже не поможем. Не вступайся за него, иначе и ты пропадешь…
Сильвестр молчал, опустив печальный взор.
Вскоре состоялся последний суд над Башкиным. Он вновь признал еретические прегрешения, выдал сообщников и оговорил Артемия и других старцев, кто обитал с ним в Порфириевой Белозерской пустыне. Несчастного сломанного и запуганного узника отправили в декабре в Волоколамский монастырь навсегда. С Башкиным судили и постригли Бороздиных и названных им других его собеседников и сообщников.
Тогда же в Москву доставили сожителей Артемия в Порфириевой пустыне: его ученика Порфирия Малого, старца Исаакия, бывшего игумена Спасо-Ефимовского монастыря Феодорита Кольского. Отдельно из Кирилловой обители привезли известного уже во многих местах Феодосия Косого, противника Церкви и феодализма, давно нареченного в народе еретиком, и некоего Игнатия, его сообщника. Когда окруженные плотным строем охраны въезжали подсудимые в столицу, Москва уже была заметена снегом, белые шапки лежали на крышах домов и куполах соборов.
Именно тогда состоялся собор, на котором Висковатому велено было прочесть свое послание митрополиту. На лавках, как и прежде, бояре и высшее духовенство, государь и митрополит на тронах. Адашевы, Курбский, Сильвестр сидели рядом, напротив них – Захарьины. Старались не глядеть друг на друга, ибо каждый из них напряженно ждал, чем закончится собор, исход которого может быть неблагоприятным или удачным для обеих сторон.
Висковатый стоял посреди палаты и начал чтение:
– Государю преосвященному Макарию Митрополиту всея Руси, Иван Михайлов челом бью. Молвил есми тебе…
Длительное чтение его порой взбудораживало палату, поднимался гул и ропот, но дьяк будто не слышал ничего, продолжал монотонно, с придыханиями, читать. Когда закончил, взглянул в ожидании на митрополита, утирая рукой лоб. Стало совсем громко, сам царь был в смятении, но Макарий со спокойным выражением лица поднял руку, чем восстановил тишину, и спросил: