– Если вы не примите поставленные условия, то царь сам придет к вам за данью.
Поставленные в затруднительное положение послы, неподготовленные к такому формату переговоров, затаив дыхание и переглянувшись, словно перед прыжком в пропасть, согласились с требованиями, назначив первую выплату долга на 1557 год, так как его общая сумма была очень велика.
Помимо прочего ливонскими представителями подтверждалось право свободной торговли русских купцов через Ливонию, а также беспрепятственный проезд иностранцев через их порты в Россию. Был решен вопрос и о православных церквях – они становились неприкосновенными. И, наконец, ливонские власти не должны были вступать в соглашение с Польшей и Литвой. Согласившись со всеми условиями для продолжения мира, разбитые послы вернулись домой…
Поглощенный бесконечными делами и властью, Алексей Адашев в последние годы почти не бывал дома. С государем уже общался, будто на равных, по городу передвигался с надменно поднятой головой, был грозен и беспощаден к недругам – тем, кто слабее него. Сам волен был назначать людей на службу, и от этого чувствовал себя еще более могущественным и знал, что Захарьины не рискнут перейти ему дорогу. Пусть глядят недовольно из-за углов, пусть косится со злобой на него царица – плевать! На большее они не способны.
Так, в бесконечных заседаниях думы, совещаниях с царем, Сильвестром и митрополитом, во встречах иностранных послов Алексей пропустил смерть отца.
Узнав о том, тут же бросился в Коломну, еще не совсем соображая и веря. Данила не приедет – несет службу на дальних рубежах. Надобно и за него вклад в монастырь по батюшкиной душе совершить!
Вой матери донесся до слуха, едва он приблизился к родному дому. Крестьяне кланялись возку Адашева, стягивали с голов шапки. А Алексей, уже осознавая, не выдержал, выскочил из возка, когда лошади сбавили ход, и, словно в тумане, направился в дом.
Гроб с телом отца стоял в сенях, тут же были мать и жена, уже затянутые в черное, Мефодий, бледный и осунувшийся, суетился туда-сюда. Увидев Алексея в дверях, застыли сначала, затем мать, вновь взорвавшись ревом, раскинув руки, бросилась на грудь к сыну. Обнимая ее, Алексей глядел то на упокоившегося воскового отца, то на супругу, исподлобья смотревшую на мужа заплаканными глазами.
Застолье было тихим и напряженным. Мать увели спать. Настасья хозяйничала за нее.
– Данилка-то не приедет? – спрашивал Мефодий. Алексей взглянул на него и вдруг осознал, как постарел их любимый воспитатель! Уже седина прокралась в бороду и волосы, сетки морщин растянулись из уголков глаз, огрубели жилистые руки. Мать тоже постарела, начала усыхать. В Настасье, напротив, стала проявляться дородная женская полнота.
– Не успеет, – опомнившись, ответил Алексей.
– Мать переживает больно. Боюсь, кабы и она… – начал Мефодий, но вдруг осекся и перекрестил себя.
Алексей же, оглядываясь, все пытался осознать, что это тот самый дом, в котором он родился и вырос, что в сенях за стеной лежит отец, коего завтра уже надобно упокоить в земле, и все это никак не вязалось в его голове.
Настасья так и не принесла ему ребенка, но Алексей не стал относиться к ней по-другому. Она так же была для него безразлична. Отец долго грозился отправить в монастырь ее, да не смог, видно, привык и полюбил, словно родную дочь.
– Тебе теперь за хозяйством следить и за матерью. Мефодий поможет, – говорил Алексей Настасье, лежа в постели.
– Прослежу, – холодно ответила она и после недолгого молчания добавила: – Жаль все-таки, что я тебе не мила…
И со скрипом перины отвернулась от мужа. Алексей же, глядя в потолок, думал, что, наверное, ему должно быть больно и неприятно от этих слов, ну или хотя бы жаль эту несчастную женщину, так и не испытавшую счастья. Так же, как и должна проявиться боль потери, но он почему-то не чувствовал ничего, и в голове были лишь мысли о делах. Ведь его силами в скором времени во всех волостях и городах России исчезнет кормление, население перестанет содержать наместников, поборы заменятся оброком, которые будут идти в казну! Служилых дворян обеспечит землей – нужно уравнять всех, а значит, забрать земельные излишки у тех, кто не служил. Надо же пополнить и укрепить войска в это непростое, полное перемен для России время!
«Но это мой долг! Я служу родине! Все верно! Все эти страдания и домашние заботы – пыль! Дела мои же останутся в веках, как и память обо мне!» – оправдывал он сам себя бездушно. И неотвратимо верил в это…
В конце 1556 года в Москву прибыл Кизический митрополит Иоасаф, посланный Константинопольским патриархом Дионисием. Его встречали колокольным звоном, государев двор пестрел от обилия золота, собольих мехов на воротниках, цветных одежд из дорогих тканей – парчи, бархата, атласа. Иоасаф поначалу оробел от такой роскоши, с коей мог когда-то сравниться, по легендам, двор самого басилевса византийского в период расцвета империи, но вскоре размяк и был готов ради царя, любезно принявшего его за богатым столом, едва ли не на все. Но Иоанну было нужно не много – всего-то утвердительная грамота от константинопольского патриарха о признании царского титула властителя Русской земли.
Вот уже сотню лет русская Церковь была независима от константинопольского патриархата, с тех пор как прадед Иоанна, великий князь Василий Темный, противясь унии греческого духовенства с католиками, сам назначил митрополита (до этого на русскую митрополию назначали лишь в Константинополе). При Иоанне Россия уже безоговорочно считала себя Третьим Римом, преемницей Византии, и признание Дионисием царского титула было небольшой, но весьма важной формальностью. Ибо, если владыка всей православной веры назовет Иоанна «царем» (что все же приравнивалось к титулам «император» и «цезарь»), тогда Россия, бесспорно, признается преемницей Второго Рима и становится главным оплотом православия…
После застолья царь принимал Иоасафа вместе с Макарием – Иоанн, сверкая золотом на атласной одежде, Макарий же в черной митрополичьей рясе выглядел куда скромнее, но не менее величественно.
– Послан я патриархом вселенским за милостынею, коя необходима в борьбе с безбожными турками…
Ни Иоанн, ни Макарий, конечно, не верили, что деньги константинопольскому престолу нужны именно для этого, но помощь эта была им на руку.
– Что ж, пошлю патриарху на огражение монастыря вашего две тысячи золотых соболей, – кивнув, отвечал Иоанн. Макарий добавил, что от московской митрополии будет выплачена милостыня в том же размере.
В пору, когда на Руси праздновали Рождество и Святки, Иоасаф покидал Москву вместе с посланником государя – с мудрым и умнейшим архимандритом Феодоритом, коему приказано было якобы довезти дары и вручить их. На самом деле Феодорит и должен был заполучить утвердительную грамоту от константинопольского патриарха, доказывающую, что Иоанн по праву носит царский титул.
Едва Иоасаф покинул Москву, прибыл александрийский патриарх Иоаким, коего встречали так же пышно и торжественно. Старец тоже приехал за милостыней, мол, стены Синайской обители обветшали. Иоанн обещал помочь и начал собирать посольство в Иерусалим, Константинополь, Синайскую гору и Египет, отправляя местным патриархам и архиепископам богатые дары – тысячи золотых монет, меха, шубы.
Адашев, поджав губы, наблюдал, как Кремль покидают нагруженные до предела телеги, окруженные плотным кольцом стражи.
– Ну, ежели после этого, государь, тебя царем не признают они, так пропади оно все! – с досадой проговорил он и сплюнул. – И пусть только попробуют усомниться в том, что ты преемник римских кесарей! Вон, со всех концов мира православные владыки стремятся к твоей щедрой руке и просят помощи! Где еще может быть оплот веры нашей, как не здесь, в Третьем Риме?
Но Иоанн и так был уверен – признают. Через шесть лет грамота, скрепленная патриаршей печатью, наконец была привезена в Москву. «Сии же Констянтина града Ипасаф патриарх, и вси митрополиты, и архиенископи, и епископи благословиша боговенчанного царя и великого князя Иоанна Василевича всеа Русии, еже быти и звати ему Царем, законно и благочестно венчанному; вкупе и от них и от их святые церкви просщение и благословение, понеже рода есть и крове царские, яко же они рекли на ползу всем благочестивым и христоименитым людем…» – торжествующе писал летописец о той грамоте, но, конечно, не ведая о личном письме патриара Иоасафа II, где он упомянул, что лишь патриарх и папа римский могут венчать на царство, посему предлагал повторить обряд венчания на царство с участием патриарших митрополитов. Иоанн оставил без внимания это предложение, лишь отправил деньги, прося раздать их меж всеми подписавшими грамоту иерархами. Этот момент примечателен тем, что патриарх Иоасаф оставил весь царский подарок себе, ни с кем не делясь, из-за чего впоследствии подвергся суду и ссылке…
Но пока Иоанн раздает богатые дары в православные обители, сгущаются тучи на западных границах России…
На деле ничего из того, под чем подписывались ливонцы, не выполнялось. Все так же притесняли православие, купцов, все так же Россия была заблокирована со стороны Балтийского моря, а к 1557 году дань так и не была выплачена. Более того, Ливония подписала с Польшей договор о союзе.
В июле в устье реки Нарвы воевода Иван Выродков, строитель Свияжска, поставил небольшой порт, первый русский порт на берегу Балтийского моря. Иоанн запретил Пскову и Новгороду торговать с немцами в портах Нарвы и Ревеля, чем нанес ущерб не только иностранным, но и своим купцам.
Ливония незамедлительно отреагировала на строительство порта. Почувствовав, что у них за спиной появилась сильная и крепкая защита, ливонские властители отправили в Москву послов для того, чтобы отменить все те условия, которые были поставлены в 1554 году, в первую очередь – унизительную дань.
Переговоры были короткими – Висковатый отвергал всякие предложения и, нарочно проявляя неуважение, покинул зал собрания. Царь и вовсе отказался принять ливонских послов, и вскоре они вынуждены были покинуть Москву, не достигнув каких-либо результатов.