Младотурецкое протофашистское государство
Балканский полуостров вместе с Придунавьем может служить типичным примером «разлома цивилизаций». К югу от Карпатского хребта на огромной гористой территории, через которую пролегают широкие долины Дуная и его полноводных притоков, у прорезанного гористыми заливами теплого средиземноморского побережья и островной части Эгейского моря – здесь, на землях одной из колыбелей мировой цивилизации, столкнулись не только интересы, но и культурные влияния трех империй: Австрийской, Российской и Турецкой.
«Тюрк» – самоназвание пришлых из степей и пустынь Закаспия и Центральной Азии на земле Анатолии кочевников; но уже во времена султана Мехмеда II тюрками называли крестьян-мусульман, а впоследствии слово «тюрк» употребляется исключительно в значении «простолюдин», «плебей».[100]
Империя Османов стала турецкой только с 1908 г., после младотурецкой революции, когда султанат провозгласили государством турецкой нации. Сами слова «отчизна», «нация», «свобода», «патриотизм» и «революция» появились в турецком языке благодаря первым просветителям – идеологам реформ, в частности основателю первой турецкой общественно-политической газеты «Тасвир-и ефкяр», участнику революционных боев в 1848 г. в Париже Ибрагиму Шинаси и его ученику, поэту и драматургу Намику Кемалю. Созданную их последователями в 1865 г. в Стамбуле тайную организацию, которая превратилась в партию «Иттихад ве терраки» («Единение и прогресс»), европейцы прозвали «Молодой Турцией» по аналогии с многочисленными тогда другими «молодыми нациями» – Италией, Польшей и тому подобное.
История «плодородного полукруга» к югу от Черного и Каспийского морей полна кровавых войн и геноцидов. Иногда создается впечатление непрестанного истребления очагов цивилизации. Странно, но данные антропологии не свидетельствуют о сколь-нибудь существенных изменениях населения в этом регионе. Везде в Передней Азии преобладает круглоголовый европеоидный средиземноморский (кавказоидный) тип, в регионе Месопотамии и Армении – ассироидный или, иначе, арменоидный, а близ южной части Каспия – долихоцефальный средиземноморский тип, характерный для азербайджанцев, жителей Гиляна и Мазандерана и туркменских кочевников.
Процессы появления и исчезновения народов здесь были не столько результатами больших переселений, сколько последствиями взаимной ассимиляции новых и новых волн пришельцев и коренного субстратного населения.
В исламские времена на малоазийских и балканских границах с Европой всегда толпились всевозможные искатели счастья, фанатики, авантюристы, деклассированные элементы, готовые образовать армию освобождения мира от греха, прославиться и при случае чем-то поживиться. Цементирующей силой здесь стали воинственные туркменские кочевые племена, которые проходили через Хорасан, Мазандеран, Азербайджан и Армению на земли Анатолии. Именно из этих храбрых и суровых туркменских уч бейлери, по-сегодняшнему – «полевых командиров», вышла династия Османов, которая в XVI ст. легко сбросила господство мамлюкских султанов и за шестьдесят лет завоевала весь арабский мир, включая Магриб.
Туркмены-османы, которые пришли в Переднюю Азию из кочевьев восточного Прикаспия, явно не составляли заметной части населения Анатолии.
Современные турецкие села имеют короткую историю – они построены преимущественно в XVII–XVIII веках, хотя есть поселки, которые имеют возраст 500–800 лет, то есть основаны еще до прихода тюркских кочевников. Еще в XVIII ст. самыми характерными для Анатолии были хижины из кустарника и камыша, которые назывались по-гречески кулюбе (откуда наша колыба). Сегодня такие турецкие колыбы – жилье недавно оседлых кочевников, хижины рабочих-поденщиков и хозяйственные здания.
Вплоть до нашего времени в Турции сохранились остатки кочевых племен – юрюки, которых официальная статистика не выделяет из турецкой нации, в результате чего неизвестны их численность и этнические характеристики. Они были переселены султанами и в европейскую часть империи.
Очевидно, основная масса пришлых туркмен осела и приняла типичный для региона образ жизни. От Центральной Азии до Эгейского моря распространен иранский тип жилья с плоской крышей, покрытой землей; на Балканах типичной была иная крыша – с достаточно крутыми склонами, по-гречески покрытая полукруглой черепицей. Кирпич-сырец в Турции имеет иранское название керпич. До XIX века в Болгарии и XX века в Турции можно было видеть дома с открытым очагом посередине, где скот держали прямо в жилом помещении. Турецкие крестьяне носили вышитые носки; фигуры, изображенные на них, красноречиво свидетельствуют о местном происхождении турецкой одежды – вышивки имели символический характер, в них легко узнать византийские и даже еще хеттские мотивы.[101] Это лишний раз подтверждает, что основой турецкого крестьянства стали не столько оседлые кочевники-тюрки, сколько исламизированное и отуреченное местное население Анатолии.
Ислам, как и другие мировые религии, культура сверхэтническая. Ислам создавал религиозно-правовое пространство, мамлякат-аль-ислам, от Гибралтара до Бенгалии, от Хорезма до Занзибара – пространство, которое редко бывало объединенным единым государством хотя бы в большей своей части, но обозначало определенный мир. Понятно, мир крайне разнообразный и пестрый. Однако как целое этот мир противостоял немусульманскому миру, а неразделенность в нем права и морали представлялась в отношении поведенческих норм правоверных настолько специфической, что мусульмане-славяне чувствовали себя этнически более близкими к туркам, чем к своим единоплеменникам-христианам. Правда, есть и исключения: аджарцы – в первую очередь грузины, а затем уже мусульмане. Албанцы – в первую очередь албанцы, а затем уже мусульмане или православные.
Ислам порожден в арабских кругах, уж никак не страждущих и не самых бедных. Однако в переднеазийском обществе, куда его занесли арабские завоеватели, он оказался религией простонародья, плебса, простых и честных скотоводов, которые уважали торговлю и ремесло, но выше всего ставили мужественный военный промысел. Лишь суфии отрицали принятое в исламе бедуинское убеждение в том, что торговля выше ремесла. Что же касается почитания мужских военных добродетелей, то они трансформировались в священный долг мусульманина – войну против неверных.
Хотя Коран неоднозначно высказывается об отношении к неверным, – отдельные места его можно трактовать как в высшей мере миролюбивые, – следует признать, что в сущности исламское понимание веры исключает неверного, кафира (гяура) из человеческого общества. По исламским представлениям, человек естественно верит в Аллаха, и, следовательно, состояние безверия – а в экстремистских представлениях даже состояние греха у мусульманина – неестественно и автоматически исключает отступника из круга людей. В целом политика исламского мира относительно Европы всегда была достаточно агрессивно воинственной. Не святыми были и христианские соперники ислама – бессмысленные жестокости португальских и испанских адмиралов, особенно великого Васко да Гама, и непрерывные попытки церкви возобновить массовый психоз средневековых Крестовых походов часто не дают возможности определить, кто в тех войнах нападал, а кто оборонялся.
Однако отношение к иноверцам как к неполноценным и неизвестно откуда взявшимся людям регулировалось шариатом. Заплатив джизья – выкуп за право жить и пользоваться благами завоеванной правоверными земли, кафиры получают статус мавля – покровительствуемых – и живут собственными самоуправляющимися обществами, которые судятся своим судом и несут перед исламским государством коллективную ответственность. А те религии, которые признают «Книгу» (Библию), то есть иудаизм и христианство всех конфессий, провозглашаются «покровительствуемыми». Учитывая, что джизья составляла большую часть доходов государственного бюджета, можно понять, что султаны были даже заинтересованы в сохранении обществ неверных – реайя, рая. Все это в XVI–XVII ст., во времена инквизиции и религиозных войн, было намного либеральнее, чем христианская нетерпимость.
Однако можно ли говорить о либерализме там, где султан Селим приказывал за потраву посевов крестьян-христиан рубить головы и виновнику – исламскому коннику – сипаги, и его коню? Это был режим дикий и жестокий, но его приспешники считали своей целью своеобразно и достаточно грубо трактуемую справедливость.
Ислам видит высшую цель деятельности светских обладателей и вообще высшую ценность власти в справедливости. Тема справедливого султана остается ведущей и ранних исламских писателей – ибн Сины, Низами, ибн Халдуна, – и у османских идеологов Кучибея Гемюрджинского, Кятиба Челеби, Али Чауша, Вейси и других.
Наиболее выразительно о справедливости высказался Кучибей: «От безверия мир не разрушится, а будет стоять себе; от притеснения же он не устоит. Справедливость является причиной долговечности, а благоустройство положения бедняков является путем падишахам в рай».[102] И дальше: «Словом, могущество и сила верховной власти в войске, войско существует казной; казна собирается с поселян; существование же последних предопределяется справедливостью».[103] Подобных высказываний разных авторов можно привести множество.
Коран осуждает зульм (зулум) – притеснение, подавление, принуждение, обиду, унижение, захват имущества и другие виды насилия над личностью. Всевозможные виды злоупотребления властью относительно подданных, в том числе относительно рабов, расцениваются как отступления от норм ислама. Проблемой остается только способ борьбы против зульма: во всяком случае, во время бунта правитель обязан сначала выяснить, не был ли бунт следствием зульма относительно подданных. Правилом также – вплоть до конца Османской империи – была амнистия мятежникам, если они сложили оружие. Конечно, зульм оставался таким же спутником истории исламских государств, как и коррупция чиновников и судей, как и пьянство и разврат неконтролируемых исламских бюрократов.
Высокий статус судьи в обществе ислама определялся идеологией справедливости. Представитель сословия улемов – лиц, которые занимались делами веры, права и образования, – достигший учености уровня мевлиет, получал звание моллы (муллы) и мог быть назначен на должность кади (судьи) с высокой оплатой. Впоследствии муллами начали называть всех ученых людей и лиц благородного происхождения. Со времени Сулеймана I установлена должность главного муфтия – шейх-уль-ислама, который назначал муфтиев в главные города и представлял султану кандидатуры кади. Муфтий выносил фетву – ответ-толкование на определенные правовые вопросы.
Провинциальная администрация состояла из кади и беев. Бей – титул поначалу племенных военных вождей (в том числе и самого основателя империи Османов Орхана, пока он не присвоил себе титул султана), потом – среднего звена администрации, которая занималась военно-управленческими делами. Судья же не подчинялся никому, кроме султана, получал жалованье из казны, был также как бы прокурором и нотариусом, рассматривал все жалобы населения и наблюдал за деятельностью цехов.
Халиф – представитель Пророка в этом земном мире – не является священной личностью; в исламе нет процедуры, подобной миропомазанию. Обязательным условием правления халифа остается только признание его священными городами – Меккой и Мединой. Вера не требует исключительности халифа – халиф как светское лицо может быть один, их может быть и несколько в разных исламских странах. То же касается султана как носителя власти.
Такой условный характер властного благословения если не допускал оппозицию со стороны исламских авторитетов, то во всяком случае устанавливал определенную межу между властью и религиозным обществом, которая в крайнем случае могла привести к оценке обществом правления как зульму. Исламские авторитеты время от времени выступали против администрации султана как носители принципов социальной справедливости, и в этом заключается сила ислама и источник его критичности относительно властных структур. Идеологический центр веса ислама, так сказать, находился ниже линии социального равновесия, ближе к социальной психологии низов общества. Как всегда в истории, чтобы система не перевернулась, верховная власть должна быть популистской, а виноватыми во всем считались посредники между султаном и народом, чиновники, «бюрократы».
Султан империи Османов имел титул «султан двух континентов, хан двух морей, слуга двух священных городов». Следовательно, легитимация абсолютной власти над Азией и Африкой, над Черным и Средиземным морями заключалась в том, что султана признавали Медина и Мекка, чьим «слугой» он официально провозглашался. При этом правового подчинения «двум городам» не существовало.
Внутри государства должен был господствовать гражданский покой; слово алям (мир) в старой турецкой литературе употребляется как синоним слова «государство». Если положение евреев в султанате было намного лучше, чем в христианских государствах до XX ст., то христиане находились в двойственной ситуации. С одной стороны, мусульмане оценивались ими как враги Христовы. С другой стороны, даже очень ортодоксальные православные авторы XVII–XVIII веков признавали веротерпимость турков и ставили их в пример католикам. Главная поместная церковь православных до сих пор имеет престол в Стамбуле-Царьграде, на турецкой территории.
С XVIII ст., когда Османская империя вступает в полосу глубокого и безвыходного кризиса, статус христиан резко меняется. Это сказывается, в частности, на изменении содержания терминов «реайя» и «тюрк». «Реайя» до XVIII века – это крестьяне вообще, как мусульмане, так и христиане. С XVIII ст. термин «реайя» означает христианское крестьянское общество. Статус «культурно-национальной автономии» все более отчетливо меняется статусом «апартеида». В это же время более отчетливыми становятся различия между этническими группами внутри исламского мира. Образование государств греками, сербами, черногорцами, болгарами, албанцами усиливает в турецком обществе враждебность не только к неверным, но и к не-туркам.
После восстания в Боснии и Герцеговине, войны с Сербией, кровавой резни, устроенной башибузуками в Болгарии, двух дефолтов Турции и ультиматума европейских государств началось массовое возмущение учеников духовных училищ (софт); возбужденные разговоры в кофейнях, мечетях и на базарах о неспособности правительства противостоять неверным и иностранцам переросли в уличные беспорядки, и младотурки в 1876 г. на время захватили власть.
В конечном итоге хитрый и жестокий султан Абдул Гамид быстро отстранил их от правления, и началась эпоха зулум – дикого неограниченного насилия.
В 1908 г. на фоне национального возбуждения, вызванного вмешательством России и Англии в дела, связанные с восстанием славян в Македонии, младотурки осуществили переворот, опять возглавили правительство и провозгласили эру реформ.
Султан Абдул Гамид Кровавый
Турция начала свою «перестройку» очень давно, еще в конце XVIII века. Мероприятия по реформированию властной и экономической системы в империи Османов инициировались султанами и были вызваны в первую очередь необходимостью реорганизации войска. Система регулярного войска на жалованье – как пехоты янычар, так и конницы сипаги – пришла в полную негодность; мятежные янычары и сипаги больше угрожали султанам, чем внешним врагам. В 1826 г. султан Махмуд II вырезал янычар и ликвидировал феодальную систему конницы-сипаги. В 30-х гг. XIX века Мустафа Решид-паша, выдающийся политик и дипломат, написал молодому султану текст так называемого «Гюльханейского хатт-и-шерифа», в котором определялась цель реформ – ликвидация системы деспотизма. «Мы считаем нужным через новые учреждения предоставить землям, которые составляют Османское государство, благосостояние под хорошим управлением. Эти учреждения должны прежде всего иметь в виду три пункта: 1) гарантии, которые дают нашим подданным полную безопасность жизни, чести и имущества; 2) правильное распределение и сбор государственных податей; 3) введение рекрутского набора и сроков военной службы. Действительно, не являют ли собой жизнь и честь самых драгоценных благ человека? Не бывает ли вынужден даже тот, чье сердце вздрагивает при самой мысли о насилии, употреблять его и тем наносить вред правительству и стране, когда его жизнь и честь находятся в опасности?.. Если, напротив, гражданин знает, что он полностью безопасно владеет своим имуществом, то он стремится не только расширить круг своих занятий и своих наслаждений, но и чувствует, как ежедневно в сердце его растет любовь к государю и отчизне и преданность родине».[104]
Попытки султанов-реформаторов преодолеть сопротивление улемов-традиционалистов и устаревшие войска, остановить развал султаната в результате открытого и скрытого непослушания бесконтрольных провинциальных начальников – все это может служить острым сюжетом для исторического повествования о страдании народов империи Османов, в том числе турецкого. Реформы на протяжении двух веков шли чрезвычайно трудно, с незначительными успехами и глубокими падениями.
В марксистской литературе вся эта история выглядела как сплошной «раздел Турции» и «эксплуатация полуколонии». Сегодня, когда ситуация России и Украины чем-то до боли напоминает давнюю турецкую, мы могли бы уже более критически и самокритично ее оценивать. Кстати, «режим капитуляций», об унизительности которого столько писали друзья революционной Турции, не имеет с этим ничего общего. Обидное слово «капитуляции» значило с XVI ст., эпохи расцвета Османской империи, право экстерриториальности для европейских купцов и другие привилегии, которые предоставлялись им для развития торговли. Султаны не очень надеялись на торговые способности турков, а финансовая деятельность для мусульман вообще исключалась, потому что Коран запрещает ростовщичество.
Европейские государства, в надежде на создание на юго-востоке Европы цивилизованного противовеса России, предоставляли империи Османов колос сальные кредиты: сумма долгов Турции с 1854-го по 1878 г. составляла 5 млрд 276 млн франков. Куда пошли одолженные деньги, истории неизвестно. В 1872–1873 гг. прибыльная часть бюджета Турции составляла 18,5 млн лир, а ежегодная выплата задолженности в 1873-м и 1874 г. – 14 млн лир. После официального банкротства султаната кредиторы взяли дело выколачивания долга в свои руки, нанимая откупщиков через «управление Оттоманского долга».
«Инвестиционный климат» в Турции в начале XX ст. один российский автор характеризовал таким образом: «Предпринимателю придется перенести такую массу хлопот, канцелярщины и унижений, что пропадает всякая охота вести дела. Промышленная концессия выдается лишь специальным указом султана. Для осуществления дополнительных поисковых работ нужно получить разрешение генерал-губернатора, которому сообщается предыдущий план работ… Не удовлетворяясь тем, что предприниматель давно уже представил общий план технических работ и даже смету, управление поручает правительственному инспектору, обсудив дело с технической стороны, разработать план наиболее успешной его эксплуатации. Нечего и говорить, сколько новых хлопот, затрат, задержек и неприятностей это вызывало… Одна турецкая компания на протяжении 10 лет не могла добиться разрешения на эксплуатацию нефтяных земель в Ванском санджаке… Один видный паша, владелец медных месторождений, в Эрзерумском вилайете долго добивался, чтобы ему позволили выписать динамо-машины и другое техническое оборудование для более интенсивной эксплуатации своих месторождений. Все хлопоты остались без последствий, и до последнего времени он вынужден был придерживаться допотопных способов плавления и обработки медной руды… По той же причине были заброшено много каменноугольных, марганцевых и других месторождений, которые принадлежат турецким промышленникам».[105] Понятно, что за этой неслыханной бюрократией стояло не только стремление государства как-нибудь удержать свое влияние на экономические процессы, но и полностью конкретные интересы власть предержащих, которые получали на каждом шагу большой бакшиш.
В известной степени можно усматривать основы бюрократической заскорузлости султанского режима в восточных и исламских традициях.
Экономическая политика Османской империи всегда была прямо противоположной меркантилизму европейских государств. Если в Европе XVI – первой половины XVIII ст. господствовало стремление меньше импортировать, больше производить и вывозить, завоевывать рынки, то Порта всячески ограничивала экспорт и побуждала импорт. «Османские государственные деятели считали, что благоденствие страны и народа зависело от достаточного наличия потребительских товаров и их дешевизны на внутреннем рынке».[106]
Европейские путешественники быстро убеждались, что в Египте или Сирии нельзя платить наемным слугам заранее, потому что они тут же исчезнут и будут вести беззаботную жизнь, пока не закончатся деньги. На святых могилах вали-дервишей турки просили Аллаха, чтобы он послал им вкусной еды и красивых женщин, чем очень удивляли христиан, которые, даже будучи очень бедными, преимущественно стремились что-то приобрести.
Такая политика стала следствием естественного для Востока взгляда на потребление.
Нет ничего более чуждого и враждебного массовому сознанию южно-средиземноморской культуры, чем протестантская деловая скупость, ориентированная на будущее. Благоденствие края и наслаждение жизнью под защитой воинов ислама – наивысшая экономическая мудрость, на которую была ориентирована идеология исламского Востока.
Роскошь – неминуемый спутник властной культуры Востока, и мастерству наслаждаться властные круги Турции учились на традициях культуры роскоши, которая складывалась веками от Нила до Индийского океана. Так же исламские структуры насилия усваивали и местную культуру террора и истязаний, существенный вклад в которую, между прочим, сделали греко-византийские правители.
Султан Мухаммед V – формальное прикрытие диктатуры младотурков
…Переворот младотурков был встречен на Западе с энтузиазмом. И первым ударом по надеждам европейских демократов стали армянские погромы в следующем, 1909 году. Это был первый массовый геноцид XX века, который предвещал нацистские этнические чистки.
Обычно в дни христианских праздников в городах Турции бывало неспокойно. В этот раз возбуждение охватило мусульманские кварталы анатолийского города Адани на средиземноморском побережье за несколько дней до армянской Пасхи, который приходился на 11 апреля. На второй день Пасхи два армянина, очутившиеся в турецком квартале, были убиты, на следующий день – еще один. Поползли слухи, будто какой-то армянин оскорбил турчанку и убил ее мужа. К вечеру к Адани прибыли из окружающих сел башибузуки – пастухи и крестьяне, на время войны становившиеся воинами нерегулярной конницы. Они были вооружены топорами, вилами, кривыми саблями, нагайками с утолщенными концами, утыканными гвоздями. Немало было возбужденных кровью – по пути уже убивали встречных армян. К башибузукам присоединилась городская толпа.
Губернатор Аданского вилайета провел совещание, на котором пожилой судья пытался сдержать страсти, а большинство уважаемых граждан, включая самого губернатора и интеллигентов – санитарного инспектора и редактора местной младотурецкой газеты, – были за кровь.
14 апреля мусульмане пришли на базар в белых тюрбанах – опознавательных знаках погромщиков. Сначала грабили магазины ювелиров, потом все другие. Армяне закрылись в своем квартале, только на базаре несколько юношей с револьверами попытались защищать свои лавочки. Около одиннадцати часов озверевшая толпа вторглась в армянский квартал.
«Турки сразу не убивают мужчин, и пока эти последние плавают в крови, их жен насилуют у них же на глазах… Потому что им недостаточно их убивать» (мадам Доти-Вили). «Мы слышим крики, которые рвут душу, вой несчастных, которым распарывают животы, которых истязают» (сестра Мария-София). «Палачи жонглировали недавно отрезанными головами и даже на виду у родителей подбрасывали маленьких детей и ловили их на кончики своих тесаков» (отец Бенуа).[107] Дальше документы и свидетельства цитировать просто невозможно.
Так было убито около 30 тыс. людей.
«Тысячи картин резни, ужасов, сладострастия представить невозможно, – писал очевидец. – Город во власти людей, в которых нет больше ничего человеческого. Они прибегают, убивают, колют, режут на части и отходят, задыхаясь, покрытые потом и кровью, воя, как дикие звери».[108]
Находящийся недалеко Александрийский залив был забит распухшими трупами, море наполнилось акулами.
Кто же бесился, резал, истязал и насиловал? Турки? Но турков было десять миллионов. Кое-кто отказывался принимать участие в резне. Некоторые турецкие семьи прятали армян.
В свидетельствах европейцев говорится о «башибузуках». «Баш-и-бузук» – «испорчена голова» – это рьяный турок, который в военное время шел служить в нерегулярную конницу, славившуюся своей храбростью, недисциплинированностью и звериными расправами над мирным населением. В XX ст. конницы башибузуков уже не было.
Упоминаются городские дадаши.
В кварталах медников, штукатуров, сапожников и пр. среди молодых людей выделялись «гуляки», которые регулярно ходили на свадьбы и угощения, устраивали соревнования, драки и поножовщину. Еще в XIX веке у них была суровая иерархия и кодекс, которого придерживались, чтобы продвигаться к ее вершинам; нож пускался в ход редко, хотя все «гуляки» были вооружены. С распадом остатков старого цехового братства ослабевали и принципы кодекса, борьба за ранг становилась все беспринципнее. Нередко дадаш жил за счет выплат от беззащитных лавочников, то есть рэкетом, занимался и грабежом. Молодежные стаи все больше сближаются с криминальной средой и, с другой стороны, через систематические взятки и выкупы – с полицией.
Турецкое слово «дадаш» означает сильного, грубого, решительного, по-современному крутого парня, заводилы в своем квартале. У турков, как и везде в старых городах на тюркско-иранском Востоке, как и где-нибудь в Ташкенте, Фергане или Мешхеде, город делится на кварталы-махалья, которыми ограничиваются жизненные интересы большинства обитателей, и в каждом есть свой крутой дадаш. Можно сказать, это неформальные лидеры городских молодежных антиструктур.
Дадаши и их стаи были активными действующими лицами резни 1909-го, а позже и в 1915 году.
После событий 14–16 апреля 1909 г. в Адани наступила тишина – пока не пришли вызванные из Румелии (европейской части Турции) войска. С их приходом погромы начались с новой силой и яростью. Солдаты жгли в школах живьем армянских детей.
Стамбул, начало XX столетия
Бесчинства младотурков противоречили законам шариата. В священной войне – джихаде – допускалось убийство всех взрослых мужчин врага от 15 до 60 лет и похищение молодых женщин, но недопустимым считалось убийство стариков, женщин и детей. Во время войны нормами кодекса поведения аскера был грабеж с насилием, убийствами противников-мужчин, но только в течение трех дней после взятия города. То, что сотворили молодые националисты, вызвало осуждение мулл.
Но Турция энергично двигалась от старого мира – куда-то.
Впереди был еще 1915 год с истреблением полутора миллионов армян, а затем еще и сотен тысяч греков.
Англичанин Найт, который хорошо знал среду младотурецких революционеров, писал: «Я встречался со многими из числа тех, кто составлял салоникский комитет. Все это были люди высшего и среднего класса: молодые офицеры, которые закончили военные школы…, далее молодые чиновники разных государственных учреждений, потом македонские землевладельцы, профессора, юристы, врачи и даже улемы (духовенство)… Революция пришла не снизу, не от забитой городской черни и не от темного крестьянства, а сверху, от того, что было в Турции лучшего».[109]
На высших ступенях власти не видно этих лучших, честных и образованных националистов.
В 1915 г., когда уже шла война, руководители партии «Иттихад ве терраки» задумали полностью истребить армян и для этого образовали «Тешкилати махсуссе» («Специльную организацию») с подпольной сетью на основе тайной полиции, со своими агентами, автомобилями, оружием, шифрами и средствами связи. В руководство организации вошли также интеллигенты – в частности доктор Назим и доктор Бехаэтдин Шакир, врачи с французским образованием.
Руководил партией «Иттихад ве терраки» Генеральный совет во главе с Саидом Халим-пашою, который одновременно был и великим визиром. Фактическими же хозяевами положения в стране были трое людей, формально считавшихся просто «влиятельными членами Генерального совета»: Талаат-паша, во время переворота – немолодой уже толстый вульгарный телеграфист; офицер Энвер-паша, хрупкий малорослый красавец-садист, с девичьим румянцем, и старший из них – генерал Джемаль, державшийся немного обособленно.
Один из младотурецких лидеров, Мевлан-заде Рифат, издал позже полумемуарную книгу о преступлениях партийного руководства и воспроизвел выступления идейных вождей партии на совещании под председательством Талаат-паши.
Доктор Назим говорил тогда: «Необходимо действовать и действовать очень быстро. Если удовлетвориться частичной резней, как это было в Адани и в других районах, то это вместо пользы принесет вред… Армянский народ следует истребить в корне, чтобы ни одного армянина не осталось на нашей земле и забылось вообще это имя. В настоящий момент идет война, такого удобного случая больше не будет… Возможно, некоторые из вас будут считать это зверством, скажут: какой вред могут принести старики, дети и немощные, чтобы их нужно было уничтожать? Пусть будет наказан лишь тот, кто виноват; нападать же на женщин, которые сидят дома, стариков и младенцев является варварством и противоречит законам цивилизации и человеколюбия. Мол, доктор Назим преувеличивает и рассуждает неумно. Прошу вас, господа, не будьте такими мягкосердечными и милосердными, это опасная болезнь. В настоящий момент идет война. Я спрашиваю вас, разве война не варварство? Чем виноват земледелец, который пошел из родного села и был убит на фронте, или торговец, который оставил свой магазин для того, чтобы погибнуть от взрыва снаряда? Какое преступление совершили они, те, что погибают такой ужасной смертью? Жестокость – закон природы, принять и отклонить его можно только в умствованиях. Разве живые существа, даже растения, не живут, поедая и уничтожая друг друга? Может, вы скажете: «Запретите это, ведь это варварство!»
Гасан Фехми. Да, уважаемый, я также знаком с этой теорией пожирания слабого сильным, известной в биологии.
Доктор Назим (продолжая). Подумаем как следует: для чего мы осуществили революцию, какую цель преследовали? Я не хочу думать, что целью нашей было убрать людей султана Абдул Гамида и занять их места. Я стал вашим товарищем, соратником и братом для того, чтобы возродить туркизм. Я хочу, чтобы на этой земле турок и только турок жил и безраздельно господствовал. Пусть исчезнут все нетурецкие элементы, к какой бы национальности и религии они ни принадлежали. Нашу страну нужно очистить от нетурецких элементов. Религия для меня не имеет значения и смысла. Моя религия – туран.
Доктор Бехаэтдин Шакир (говорит слова раздельно и с ударением). Если такой бедняга, как Моисей, такой изгнанник, как Иисус, и такой сирота, как Магомет, смогли создать на земле отдельные большие религии, почему же мы, люди сильной воли, не можем создать религию и идею турана.
Гасан Фехми. Пусть простит Бог за эти слова (пугливо оглядываясь во все стороны). Как бы шайтаны не набросились на нас.
Кара Кемаль (заметив его испуг, говорит с насмешкой). Ходжа-эфенди, что вы бормочете, молитесь? Помолитесь над моей головой, чтобы прошла головная боль».[110]
В армянском геноциде 1915 г. задействованы были уже бльшие массы людей – ведь убить надлежало 2,5 млн мужчин, женщин и детей. В этот раз сердцевиной толпы, которая захлебывалась кровью, были специально выпущенные из тюрем уголовные преступники и, конечно, государственные «силовые структуры»; принимали участие также темные курдские племена. Плохая организация дела и сопротивление некоторых влиятельных людей старшего, традиционалистского круга, а также в некоторых местах – отчаянное сопротивление армянского населения не дало партии и правительству довести замысел до конца.
Когда в окружении Гитлера обсуждался вопрос об истреблении евреев и кто-то сказал что-то об осторожности, Гитлер заметил: «А кто ответил за армян?»
Между Стамбулом и Веной
Балканские конфликты вызывают сегодня новый интерес, поскольку оказалось, что болезненные точки начала века остаются болезненными точками и поныне. Сараево, символ 1914 г., стал символом и 90-х г.; сербская проблема конца XX ст. вынуждает задуматься и о том, в чем же заключалась сербская проблема начала XX века. Создается впечатление, что какие-то глубинные сейсмические процессы в обществе этого региона действовали и действуют, невзирая на все социально-политические и экономические новации, а мы останавливаем свой взгляд на этой современной поверхности, не желая заглянуть в темные бездны вечных человеческих страстей.
После отступления Османов с основной территории Балкан, несколько веков оккупированной турками, там остались коренные этнические и религиозные группы общества – группы, взаимодействие которых определило, так сказать, обнаженный после отступления оккупационного наводнения рельеф местного социального пространства.
Основным военным противником Османов на юго-востоке Европы была Австрия. Россия активно и успешно включилась в антитурецкие военно-политические комбинации лишь с конца XVIII ст., но ее появление в Закавказье и активная роль на Балканах стали реальным геополитическим фактором лишь в 70-х гг. XIX века.
Возвращение австрийских провинций к католицизму после значительных успехов Реформации, укрепление позиций папизма в Польше в XVII ст. в достаточно большой мере предопределены активностью Ватикана в борьбе против турецкой агрессии. Империя Габсбургов, папский престол и Венецианская республика на протяжении веков организовывали разные блоки государств для сопротивления агрессии исламского войска, пока наконец под Веной в 1683 г. король польский Ян III Собеский не разбил Османов в битве, которая повернула в новом направлении историю Балкан. В этой битве вместе с поляками и австрийцами дрались против турков, как известно, и украинские казаки. С другой стороны, султаны поддерживали протестантов против папства, и протестантская Трансильвания была под протекторатом Османов так же, как и православные княжества Молдова и Валахия.
Эта многовековая традиция в XX веке, после вытеснения Турции с Балкан, уже была окончательно забыта. Однако в отношениях между нациями Балкан можно многое понять, если мы эту традицию учтем.
Император Австро-Венгрии Франц Иосиф. Худ. В. Унгер
В Австрийской империи немецкий этнический элемент никогда не был основным, и его удельный вес постоянно уменьшался – в XX ст. немцы едва превышали треть населения империи. Согласно переписи 1910 г., немногим больше половины населения Австро-Венгрии составляли славяне, менее четверти – немцы, около одной пятой – мадьяры, около одной семнадцатой – румыны. Немцы Австрии были переселенцами из Альп, Баварии и Швейцарии; большинство из них жили в горных сельских местностях, и вплоть до второй половины XX ст. очень бедно. Раньше немцев здесь появились славяне, которые к XX веку в основном ассимилировались, но еще кое-где и до сих пор живут обособленно селами в горах Каринтии и других австрийских земель. Австрийские немцы-горцы занимались горным промыслом и выжиганием угля, которым они торговали в городах. Города и урбанистическая культура в империи оставались преимущественно немецкими.
Немецко-католическая Австрия в культурном аспекте составляла единое целое с католической южной Германией и непосредственно испытывала итальянское влияние, особенно в эпоху барокко. Династия Габсбургов была самой старой из правящих династий Европы и временами возглавляла также «Священную Римскую империю немецкой нации», которой так и не суждено было стать политической реальностью Римско-католической церкви.
Выступая организатором и символом антиисламского сопротивления на Балканах, католическая немецкая Австрия в своей военной активности опиралась в первую очередь не на немецкий, а на венгерский элемент. Королевство воинственных мадьяр было основной организованной силой, которая стояла на пути Османов к Европе; турки победили под Мохачем в 1526 г., Венгрия потеряла независимость и не восстановила ее после Венской битвы 1683 г., превратившись в провинцию Австрии. Венгры, почти до основания вырезанные турками в XVI ст., продолжали оказывать отчаянное сопротивление и, что самое удивительное, после изгнания турок в конце XVII – в начале XVIII века восстановили свою численность в значительной мере за счет ассимиляции пришлых хорватов, поляков и немцев, о чем свидетельствуют, в частности, многочисленные венгерские фамилии Хорват, Лендьел и Немет.
Способность к ассимиляции чужестранцев вместе с чрезвычайной стойкостью этнического организма отмечают исследователи не только у мадьяр, но и у их отдаленных родственников – обских племен маньси (этнонимы маньси и мадьяр родственны): в смешанных браках маньси и хантов (тоже обские угры) дети, как правило, будут маньси. В старой Венгрии дворянские роды хранили память о том, что их предки «пришли с Арпадом»; никто из простонародья не мог о себе этого сказать. Это значит, что пришлые в долины Паннонии из евразийских степей венгерские коневоды и воины составили верхушку завоеванного ими сообщества и превратились в местную аристократию, полностью ассимилировав туземное, славянское или романское, население Паннонии и передав ему мадьярское самосознание и даже мадьярское чувство высокомерия и пренебрежения к соседям, которые, нужно признать, их никогда не любили. Венгерская аристократия входила в высшие круги Австрийского государства, но кроме военных традиций и огромных поместий она ничего другого не имела. Земли Венгрии богаты и плодородны, венгры создали одну из наилучших кухонь мира и умели жить в свое удовольствие; но крестьяне оставались достаточно бедными и очень зависимыми от магнатов. Перед венгерской нацией возникла угроза превращения в корпорацию обитателей роскошных имений и небогатых сел, тогда как вся профессиональная европейская культура развивалась – в том числе мадьярами – в немецкоязычной городской среде, а национальные капиталы сосредоточивались – тоже в городе – в руках немцев и немецкоязычных евреев.
Следует отметить, что чехов в империи было всегда больше, чем немцев-австрийцев, и немного меньше, чем мадьяр (в настоящий момент чехов 9 млн, словаков – чуть больше 4 млн, австрийцев – до 7 млн, мадьяр – за 10 млн). Чешские земли были наиболее промышленно развитыми в Австро-Венгрии, в горных районах Чехии большинство населения составляли пришлые немцы, рабочие и мастера горной промышленности. Словаки, хорваты и закарпатские украинцы принадлежали к венгерской сфере контроля и влияния.
Собственно, между этими двумя полюсами – Веной и Стамбулом – проходит культурно-политическая история славянства на Балканах, которая как раз и стала источником самых драматичных коллизий XX века в этом регионе и во всей Европе.
На землях Молдовы и Валахии, при огромном славянском влиянии, решающим оказался субстрат давнего населения Фракии, которое в свое время переняло по-своему язык римских гарнизонов. «Романши» близкого происхождения еще долго отдельными группами жили в разных местах на Балканах, но сегодня их почти не осталось. В частности по-романски говорили горные пастухи-валахи (влахи), которые создали особенную культуру на выпасах полонин Балкан и Карпат. В Албании валахи (влехи) перешли на местный язык, на севере и востоке Карпат – на славянские языки (словацкий, украинский). Только в малодоступных горах Албании остались горцы, язык которых унаследован от иллирийского.
Славяне пришли на Балканы в VII – VIII ст. н. э. преимущественно с востока, с нынешней украинской территории, а частично также с севера, из-за Карпат. Долгое время славянский говор господствовал почти везде, даже на территории Греции. Как свидетельствуют данные антропологии, балканские славяне – это скорее ассимилированные местные жители Фракии на востоке и иллирийского происхождения – на западе.
Влияние местного дославянского населения сказывается и на других элементах культуры. Балканское славянское жилище продолжает не столько славянские, сколько древние местные традиции. В Болгарии лишь в низменных придунайских поселениях сохранялись старославянские полуземлянки с печью. Южнославянская культура жилья сложилась на местной балканской основе – комната (къща по-болгарськи, куча по сербо-хорватски) с открытым очагом, который позже превращается в кухню, и вспомогательные помещения, прообраз собы – спальных комнат.
Можно выделить в славянском мире Балкан три региона: (1) словенцы – группа этносов, которая первой прошла с востока вверх вдоль течения Дуная и расселилась в его среднем течении и предгорьях Альп; (2) этносы, которые разговаривают в настоящее время на трех диалектах сербо-хорватского языка; (3) группы, которые были объединены тюркоязычными болгарами (в состав их верхушки, как мы в настоящий момент знаем, входили также ираноязычные элементы); сюда относятся и болгары, и македонцы.
История словенцев и хорватов связана в первую очередь с католическим миром – с итальянцами, немцами и венграми. Какую роль играли в большом переселении народов на Балканы собственно древние хорваты, ославяненный ираноязычный этнос, и сербы, само название которых известно с летописных времен, кто на кого оказал языковое влияние, если учесть, что границы диалектов пересекают сербскую и хорватскую территории совсем безотносительно к культурно-религиозному делению сербов и хорватов, – неизвестно; или, может, никто не хотел бы касаться этого спорного вопроса. Так или иначе, отношения между разными группами балканских славян складывались под большим влиянием турецкого культурно-политического давления и австро-венгерского наступления.
Хорваты вступили в династический союз с Венгрией и находились в зоне венгерского политического влияния вплоть до конца империи. Естественной границей между сербскими и хорватскими (или же итало-хорватскими) землями служили хребты, отделяющие побережье Адриатики от внутренних гористых регионов.
Берег Далмации вплоть до Дубровника оставался венецианско-хорватским; немало описаний внутренней балканской территории оставили дубровникские купцы с итальянскими именами и хорватскими фамилиями, которые во времена османского ига торговали вплоть до Болгарии. В конечном итоге, хорваты оставили по себе в Италии недобрую память со времен, когда они в составе австрийской армии расправлялись с национальным движением Мадзини и Гарибальди.
Когда в 1867 г. Австрия стала Австро-Венгрией, были образованы два парламента, немецко-австрийский и венгерский, которые делегировали каждый по палате в общий имперский парламент. После этого было заключено соглашение Венгрии с Хорватией, которое служило хорватской конституцией до 1918 года. Славяне, а в первую очередь чехи, оставались презираемым этническим элементом Австро-Венгрии.
Земли, населенные сербами, македонцами и болгарами, с XVI по XIX век находились под властью Османской империи.
Турция придавала европейской части империи особое значение. Основная, тюркоязычная территория империи Османов разделялась на две части, два элайета: малоазийский – Анатолию и европейский – Румелию, то есть «землю Рима». Румелия осознавалась турками как прежний Рим, который стал форпостом ислама в Европе. Обоими элайетами управляли до реформ середины XIX века бейлербеи, руководившие сбором налогов, охраной общественного порядка и имевшие право наделять разных выдающихся людей по своему усмотрению тимарами (источниками прибылей, в частности земельными наделами). При этом румелийский бейлербей считался рангом более высоким по сравнению с анатолийским.
Турецкое влияние сказалось в одежде, особенно мужской; все Балканы одевались в шальвары с широким шагом, узкие от колена, на головах носили фески разного вида, а на ногах – вязаные шерстяные носки с ботинками из сыромятной кожи. В конечном итоге, более богатые, а особенно турки, отдавали преимущество сапогам.
Центром Румелийского элайета была София, где находилась резиденция бейлербея. После утверждения власти на Балканах султаны и их румелийские бейлербеи пытались поддерживать алям – мир и содействовать развитию внутренней и внешней торговли. По всем Балканам, а особенно в Болгарии, вдоль путей, главные из которых повторяли контуры старых римских дорог и вели из Азии к верховьям и среднему течению Дуная, к Дубровнику – воротам в Европу, – развивались города как торговые и административные центры. Они приобретают восточный характер: дома сооружаются глухими стенами к улице, двор отгораживается от окружающего мира. В городах возводились безистаны – укрепленные, крытые оловом, нередко с куполами, огромные помещения, внутри которых во множестве дюкянов (лавок) шла бойкая торговля. Приезжие по делам большой торговли останавливались в караван-сараях; для потребностей мелкой торговли служили более скромные одноэтажные ханы. В ремесленных махалла мастера устраивали свои чаршия – торговые ряды; узкие кривые улицы с обеих сторон обрастали лавочками, где торговали медники своими казанами, мангалами, посудой, тенекеджии – жестяными печами, золотых дел мастера – всевозможными тонкими изделиями из золота и серебра, портные-терзия – одеждой, коверщики – коврами, муфтачии – изделиями из козьей шерсти. Число дюкянов достигало сотен в малых городах и тысяч в больших.
На жизнь балканских народов, находившихся под властью турок, наложила отпечаток турецкая бытовая культура. Привычными стали турецкие бани, где посетителям делали искусный, удивительный массаж, после которого они наслаждались особенными ощущениями – турки называли кайфом. Везде были кофейни, где мужчина мог выпить кофе по-турецки с чашкой холодной воды или йогурта или чашечку, лучшее сказать – рюмочку, крепкого ароматного чая. Отобедать с приятелями несколько часов изысканными турецкими кушаньями из несметного числа овощей, мясными кебабами, разнообразными сладостями… Перед подачей кофе мужчине взбрызгивали бороду розовой водой, чтобы запахи не навредили смаковать кофе… Такие кофейни в XIX ст. стали центрами и турецкой, и славянской общественной жизни, здесь обменивались новостями и обсуждали политические дела.
Был ли турецкий гнет тяжелым? Этого вопроса, казалось бы, можно и не задавать. Сегодня все пишут об «османском иге». Однако следы мирного сосуществования, которые остались в быту и в лексике, свидетельствуют о тесных контактах турков и славян.
Турецкие аскеры на фронте Первой мировой войны
Положение христиан в империи Османов даже в мирных условиях было унизительным и угнетаемым. Множество больших и малых обстоятельств – от налогов до неравноценности свидетельств в суде – вызывали постоянное чувство несправедливости. Можно уверенно сказать, что наиболее досадными были даже не официальные контакты с турецкими властями, а своеволие и беззаконие. Турецкие аскеры на базаре платили треть цены, а то и совсем не платили. Молодые турки – не обязательно близкие к властям люди, а какие-нибудь простые грузчики или чернорабочие – бесчинствовали, похищали и насиловали девушек. Самыми страшными были аскеры, которые не хотели после военных действий возвращаться к мирным занятиям и стаями бродили по Румелии, развлекаясь насилием.
Влияние турецкой культуры было сильнее в Болгарии, более слабым в воинственной Сербии и совсем слабым в Черногории. Объяснить разницу между Болгарией и Сербией могут простые цифры: в Болгарии горы и возвышенности занимают 33 % территории, в бывшей Югославии – 75 %. Коренная Сербия, без придунайских долин Шумадии, это просто страна гор. В давние времена болгарские торговцы были основными поставщиками скота для турецкой армии (джелебами); джелебов назначал сам султан. В XVII ст. две трети джелебов были болгарами, треть – турками. В конечном итоге, сербы и другие выходцы из балканских христиан составляли большинство сипаги, служа в регулярной коннице на условиях ленного земельного владения, обрабатываемого крестьянами на основе повинности. Реформа привела к тому, что земельные тимары были переданы турецким крестьянам в чифлик – наследственный надел типа хутора. В чифлике строилась хозяйская хижина, помещение для наемных рабочих, общая кухня. Только после освобождения чифликчейство в Болгарии было переориентировано на принципах обычной хуторной частной собственности.
Турков в славянских странах Балкан было не так много, только в пограничной с Валахией Добрудже они составляли значительный процент сельского населения; преимущественно турки жили в городах и выехали в Турцию после образования на Балканах христианских независимых государств. Болгары с конца XVIII века, с периода, который называется Возрождением, все более демонстративно отказываются от восточных черт быта; меняется планирование двора, в первую очередь в городе, дома ставятся передней частью к улице и выглядят все представительнее, ограждение становится более открытым, перед домами появляются цветники, кусты, деревья. Город решительно меняет вид, и за этим кроется большой внутренний культурный переворот.
Болгарское движение Возрождения, будучи преимущественно культурным, опиралось на круги местной интеллигенции и буржуазии. Сербское движение сопротивления, начиная с XVIII ст., приобретает прежде всего политический и военный характер. Особенно воинственное неприятие турецкой культуры и всего турецкого свойственно черногорцам. На Черную гору издавна идут наиболее непокорные сербы. Сербский путешественник Милорад Медакович в книге «Жизнь и обычаи Црногораца» (Нови Сад, 1860) так характеризовал быт черногорцев: «Черногорец имеет бедную еду и чаще всего питается сухим хлебом… Встает рано и сразу идет на работу, завтракает, когда рассветет. На завтрак ест хлеб с сыром или луком. К обеду имеет что-то получше. Сварит кашу или поест ломоть сыра или мяса… Редкий черногорец имеет достаточно хлеба, чтобы дожить до нового урожая, а следовательно, должен прикупать. Тяжелее всего для черногорца – дождаться святого Юрия, когда все в лесу зазеленеет и оденется травой и цветами. Тогда тот, который имеет дома какую-то живность, начнет доить и уже не боится голода… У черногорца хороший желудок, который может переварить любую еду. Пшеничного хлеба черногорец употребляет мало: только на большие праздники и свадьбы пекут пшеничный хлеб, варят мясо, пьют вино и ракию».[111]
Не совсем понятно, почему преимущественно в Боснии сосредоточилось турецкое и мусульманское население Балкан: ни по естественным условиям, ни по административным позициям Босния не была чем-то особенно благоприятной для турков. Тем не менее, Босния отличалась не только тем, что сюда с XVIII века съезжались мусульмане со всех земель, где им угрожала опасность, в городах Боснии вообще существовала атмосфера более-менее мирного сосуществования мусульман и христиан, здесь восточный быт больше проникал в повседневную культуру христианского (преимущественно сербского) населения. Даже православная церковь, которая в Боснии и Герцеговини была отдельной, имеет черты идейного консенсуса – православные сербы в Боснии близки к богомильской ереси. Особая терпимость характеризовала Сараево, где при перевесе мусульман существовали также и православное, и католическое общества.
Этнографы считают, что демонстративный аскетизм черногорцев был скорее следствием их враждебности к турецкому гедонизму. По крайней мере, бедность черногорских крестьян соседствовала с показательной враждебностью к восточной роскоши. У сербов такого демонстративного аскетизма нет, но симбиоза с турецкой бытовой культурой гораздо меньше, чем у болгар.
Два, если выразиться по-современному, – политолога, которые имели диаметрально противоположные установки, в начале этой эпохи писали очень похожие вещи о российской внешней политике. Российский националист и консерватор Н. Я. Данилевский подчеркивал, что Россия не заграбастывает чужие земли, а продвигается на них по приглашению местных народов как их освободительница. Враг российского национализма украинский либеральный социалист М. П. Драгоманов, отмечал, что российское военно-политическое продвижение на земли Европы не связано с естественными направлениями российской колонизации – последние направлены в первую очередь к востоку, в Азию. Однако Россия не только продвигалась на запад и юго-запад, но и действительно пользовалась в этом своем вторжении поддержкой местных народов – в полном согласии с тем, что писал Данилевский.
По мнению Драгоманова, Россия решала – своими жесткими военными методами – вековечные национальные проблемы колонизируемых народов. Такими были проблемы польско-украинских взаимоотношений, проблемы взаимоотношений с Турцией народов Украины, Греции, Болгарии, Сербии, Армении и так далее.
Действительно, в начале российское вмешательство выглядело как помощь и даже, в критических ситуациях, как спасение; и потому, в частности, российское продвижение на Балканы получило горячую поддержку и консервативно-националистических, либеральных и леворадикальных элементов российского и украинского общества. Однако очень быстро братская помощь большого российского народа оборачивалась стремлением к бесконтрольной власти. Именно поэтому Россия быстро потеряла Болгарию, которая сменила ориентацию на австро-немецкую. Именно поэтому в России не складывались отношения с сербской династией Обреновичей.
В Болгарии непосредственным поводом для конфликта стало стремление России подчинить своим стратегическим интересам железнодорожное строительство (в независимой Болгарии после победы над Турцией в 1878 г. Россия сохранила контроль над железными дорогами). Российские генералы требовали, чтобы строительство железных дорог было подчинено идее развертывания армии на турецкой границе, болгарские политики и буржуазные круги хотели обеспечить интересы торговли с Центральной Европой. В результате к власти пришли пронемецкие круги во главе с Кобургской династией.
В Сербии отношения с Россией улучшились, когда в результате переворота власть взяла воинственная династия Карагеоргевичей. Их предок, Черный (Кара) Георгий, в начале XIX ст. был гайдуком, то есть «благородным разбойником», а затем, разбогатев, – торговцем скотом. Пережив на протяжении полвека несколько войн и с Турцией, и с Болгарией, Сербия стала милитаризированным государством с территориальными претензиями к соседям. Три срока перед войной военное министерство возглавлял умный и энергичный генерал Радомир Путник, благодаря реформам которого сербская армия стала полноценной военной силой. До сих пор неясно, насколько серьезно контролировала страну тайная офицерская организация «Црна рука», возглавляемая человеком под псевдонимом Апис, – начальником военной контрразведки полковником Драгутином Дмитриевичем. Ясно только, что «правительство Пашича его побаивалось»,[112] при том что старый Пашич был человеком самостоятельным, сильным и очень хитрым.
Традиционный дух воинственности и отваги, который жил в мужественных людях сербских гор на протяжении многовековой истории борьбы с турками, воплотился в военно-бюрократической структуре Сербского государства, готовой на авантюры с непредсказуемыми последствиями. Не раз сербское руководство шло на провокационные конфликты, рассчитывая, что в случае вооруженного столкновения Россия не сможет покинуть своего единственного надежного сообщника на Балканах. Такой авантюрой стало и убийство наследника австрийского престола, правого радикала Франца Фердинанда членом «Черной руки», что и развязало мировую катастрофу.
Сербские крестьяне-добровольцы идут на войну. 1914
На протяжении всего XX века между Сербией и Болгарией не угасал конфликт за Македонию. Сербы скорее готовы были признать этническую отделенность македонцев, поскольку это славянское сообщество по крайней мере более близко в языковом отношении к болгарам, чем к сербам. Для национального самосознания болгар признание Македонии отдельной нацией является чрезвычайно раздражающим обстоятельством, потому что тогда нужно было бы пересмотреть историческую легенду, – ведь без македонского Охридского царства история Болгарии теряет так же много, как история России без Киевской Руси. Однако это уже государственнические идеологические войны на поле истории, которые к реальным межэтническим взаимоотношениям имеют отдаленное отношение.
В межэтнических и религиозных отношениях в султанате особенную роль играли взаимоотношения турков с двумя большими христианскими нациями – греками и армянами.
Греки, этническая основа старой Византии, собственно, и начали серию освободительных войн на Балканах, которые завершились почти полной ликвидацией турецкой Румелии. Движущими силами греческого движения были как богатые купеческие общества греков в городах по всей территории Причерноморья, включая Одессу – наиважнейший центр греческого патриотического сопротивления, – так и (в коренной Элладе) организации крестьян и рыбаков во главе с «капитанами», традиционные структуры морской цивилизации. Отношение румын, болгар, албанцев, сербов к греческому антитурецкому сопротивлению было поначалу прохладным, учитывая давние конфликты с греческим торговым элементом. К началу века Греция уже вступает как государство в конфликты с соседями, исходя из разных территориальных мотивов. Значительная часть греков продолжала жить в подневольном положении на территории Турции, особенно в городах побережья, которые исторически были такими же территориями Эллады, как и греческие города на западных берегах Эгейского моря.
Единственной христианской нацией, большинство которой в начале XX века более или менее компактно проживало на землях, входивших в состав Турции, и не имело собственного государства, были в начале века армяне.
Можно отметить явления цивилизационного разлома.
Подобная несовместимость начала играть особенно опасную роль, когда в результате образования на Балканах национальных государств возникло несоответствие между государственными и этническими территориями. Такое несоответствие является самым болезненным результатом длительного существования больших империй. В пределах империй всегда пульсируют потоки миграций, переселения на чужие этнические земли, переселение из сел в города. Исторические территории этносов на их границах образовывали широкие маргинальные зоны со смешанным населением, которое давало и достаточно поводов для межэтнических конфликтов, и, в не меньшей мере, кое-где сглаживало межэтнические взаимоотношения. Понятно, что на всей территории Австрии проживали немцы и мадьяры; города – пункты самых энергичных миграций, преимущественно людей урбанистической культуры, но также притягательные центры для активной и малообеспеченной, если не нищей, части сельского населения, которое поставляло промышленности рабочую силу. Продолжалась и колонизационная миграция. Особенно много мигрировали сербы, на долю которых выпало больше всего кровавых войн с турками. Сербы спустились с гор до границ Венгрии и заново заселили поросли дубовых лесов-шумав в плодородных долинах Шумадии, где и сложился их государственный центр с Белградом; они переселялись и на хорватские земли, чтобы, как граничары, нести пограничную службу против турков.
Можно считать наследием турецкого господства взаимную враждебность болгар и сербов, которая породила несколько войн. Можно понять противостояние сербов и боснийцев. Можно усмотреть в культурной истории балканских этносов источники и других конфликтов.
В результате образования национальных государств возникли ячейки постоянных болезненных явлений в отношениях небольших, бедных и амбициозных балканских королевств.
Этническая территория каждого государства состоит из очерченной сердцевины и окружающей ее более-менее широкой окраины со спорными традициями и смешанным населением. Отсюда деление на Большую и Малую Сербию, Грецию, Румынию и так далее – и бесконечные взаимные территориальные претензии.
Но все это, а в первую очередь «цивилизационный разлом» и турецкое цивилизационное наследие, никак не может объяснить причину настоящей большой войны.
Если уж искать цивилизационные разломы, то последний и острейший из них пролегал именно от российской Армении к Киликии. Этот разлом действительно кровоточил и кровоточит поныне.
Но никакого отношения к взрыву ни Первой, ни Второй мировых войн это кровотечение не имело.