— Это я понимаю, — кивнул Меркулов. — Но вот каковы его дальнейшие шаги?
— Об этом вам известно лучше, чем мне, — сказал Собко.
— Значит, по-вашему, это одинокий герой, выступивший в рыцарский поход против преступности?
— Я не настаиваю на его одиночестве, — заметил Собко. — Вполне вероятен и круг единомышленников. Почему бы и нет?
Меркулов кивнул, глядя на старика с уважением.
— Какая-нибудь «Народная воля», — предположил Собко со смешком.
— Значит, это идеологическое преступление? — спросил Меркулов. — Но все же как вы сами к этому относитесь, Леонард Терентьевич?
— Друг мой, что вы хотите от старого мухомора? Представьте только, я еще помню выступление товарища Берии на расширенном оперативном совещании! Нас всегда приучали не иметь собственного мнения.
— Но ведь это преступление! — напомнил Меркулов. — А вы всю жизнь были представителем закона, Леонард Терентьевич. Не могу поверить, чтобы вы могли одобрить эту «Народную волю».
— Посмотрите на это дело с другой стороны, — посоветовал Собко. — Как вы помните, это название уже было использовано сто с лишним лет назад. Можете ли вы сказать, что деятельность тех террористов была безуспешна?
Меркулов промолчал.
— Боевики создали новый менталитет, — продолжал Собко почти пламенно. — Они были героями своего времени, и общественное мнение было на их стороне. Как вы полагаете, в нашей нынешней обстановке как отнесется широкое общественное мнение к деятельности новых народовольцев?
— Значит, это заговор? — спросил Меркулов.
— Не требуйте от меня конкретных выводов, — усмехнулся Собко. — Я очень серьезно отношусь к подписке о неразглашении служебных тайн. Я лишь фантазирую вместе с вами, не более. Если когда-нибудь выяснится, что проект «Народная воля» существует в действительности, я буду удивлен не меньше вашего.
— Но может, вы вспомните хоть кого-нибудь, кто находился к этому делу поближе? — спросил Меркулов с надеждой.
— Это не обязанности консультанта, это дело осведомителя, — буркнул Собко. — Но одно имя я могу вам дать. Это мой давний приятель, полковник Синюхин Егор Алексеевич. Расспросите его, если сможете.
— Что значит — если сможете? — насторожился Меркулов.
— Ну, могут возникнуть трудности, — усмехнулся Собко. — Вы должны проявить настойчивость.
Мы распрощались и спустились на лифте вниз. Меркулов мрачно молчал, а когда мы вышли на улицу, сказал:
— Теперь так, Саша, дальше это дело пойдет под моим пристальным контролем. Запомни, отчитываешься только передо мною.
— Чего это ты так резко замандражировал? — не понял я. — Тебя этот мухомор напугал? Лично я ему не очень-то верю.
— Это лишь одно из мнений, — сказал Меркулов. — Теперь вот что. Визит ко мне отменяется или, если хочешь, откладывается. В прокуратуру доберешься сам, а я съезжу по срочному делу в другую сторону. Вопросы есть?
— Один, и небольшой, — сказал я. — Объясни мне толком, чего ты испугался?
— Нигде и никому не рассказывай о Собко, — твердо произнес Меркулов. — Мы просто засиделись в депутатском буфете.
— От этих предупреждений мое любопытство разгорается еще больше, — заявил я решительно. — Гражданин начальник, мы в свободной стране, а Большой Брат давно на пенсии!
— Когда-нибудь ты поймешь, — сказал Меркулов невыносимо отеческим тоном, — что на пенсии он становится еще страшнее.
На этом мы расстались. Он уехал на своей партийной «Волге», а я поплелся на метро «Краснопресненская». Хотя и просидел молчаливым пнем всю беседу больших начальников, пустым я оттуда не вышел. Конечно, версия о криминальных базах КГБ отдавала дешевой сенсацией и так и просилась на первые страницы газет, но ее разработка сулила немало ярких переживаний. Не то чтобы я соскучился по переживаниям, но мне уже поднадоело плестись след в след за моими арифмометрами. В прямом контакте с противником компьютер редко помогает, и это давало мне некоторое преимущество. Поэтому я в хорошем настроении отправился домой, чтобы, подхватив свою шарообразную Иринку, отправиться на тестовое испытание к Ларисе Колесниковой.
8
Машина у Феликса Захаровича Даниленко была старенькая, «Жигули» одного из первых выпусков, с корпусом, местами проеденным ржавчиной, с трещиной на лобовом стекле, с тарахтевшим багажником. Ездил он на ней осторожно, но уверенно — опыт вождения исчислялся десятилетиями. В воскресенье, на другой день после телефонного разговора с Ниной, он отправился на Востряковское кладбище, купив по дороге цветы.
Остановив машину на стоянке у входа, он неторопливо выбрался, привычно огляделся, машинально отмечая двоих парней в серой «Волге», продавщицу цветов, попрошаек Все они могли за ним наблюдать, и это следовало иметь в виду.
Могила, которую он разыскивал, была в дальнем конце кладбища, и он неторопливо побрел к ней по аллее, мимоходом разглядывая памятники и изредка читая надписи. Пару раз он присаживался на скамейки, чтобы отдохнуть и осмотреться — давно выработанное внутреннее чувство осторожности. Как будто все было спокойно, но дополнительная проверка никогда не бывала липшей. Наконец он свернул с аллеи по тропинке направо, прошел еще немного среди старых могил и остановился у небольшого типового памятника со звездой. Здесь, за небольшой оградой, которую даже Феликс Захарович мог бы легко перешагнуть, стояла скамейка со спинкой, и Даниленко, положив цветы на могилу, присел. Надпись на памятнике гласила: «Синюхин Егор Алексеевич. 11.08.1922 — 23.08.1991».
Феликс Захарович сидел молча, поглядывая на памятник с каким-то непонятным неодобрением, изредка вздыхал и время от времени оглядывался. Время шло к полудню, небо было ясное, день выдался приятный.
Он услышал мягкое покашливание и обернулся. Грузный человек лет пятидесяти стоял позади него и насмешливо улыбался.
— Что, Феликс, потерял бдительность, а?
— Как сказать, — отозвался Феликс Захарович. — Вообще-то я твоих парней уже на входе определил. Один из них передатчиком воспользовался, я и понял, что ты уже поблизости.
— Сделаем замечание, — сказал мужчина, подходя. Он глянул на могилу, постоял молча.
— Кажется, он был твоим приятелем? — спросил он.
— Мы были друзьями, — ответил Феликс Захарович.
— Я слышал о нем, — сказал мужчина. — Легендарная личность была. Как он умер?
— Инфаркт.
— Он что, был связан с ГКЧП?
— Нет, — сказал Феликс Захарович. Мужчина глянул на него, усмехнулся.
— Ну-ну, — сказал он. — Если я сяду, эта лавочка не повалится?
Феликс Захарович молча подвинулся, и мужчина сел рядом. Достал пачку папирос, закурил.
— Слушаю, — сказал он.
— Все готово.
— Когда?
— В субботу. Он классно все продумал. Это мой лучший агент.
— Кто?
— Бэби.
Мужчина медленно выпустил струю дыма.
— В воскресенье они улетают.
— Ты сомневаешься в моем агенте? — удивился Феликс Захарович.
— Ты же сам понимаешь, первая часть операции подходит к концу, — сказал мужчина. — Сейчас очень важно не проколоться.
— Я это понимаю, — согласился Феликс Захарович. — Я только не понимаю, почему этот Кислевский оказался во главе списка. Я хорошо помню, его имя было во второй сотне. Это уже третий этап, а не первый. Что там произошло?
— Тебе это интересно? — спросил мужчина, стряхивая пепел.
— Да. Список был утвержден коллегией Суда.
— Кислевского поставили в первую очередь по личной просьбе Председателя, — сказал мужчина неохотно. — Мне самому это не слишком по душе, но тут какие-то финансовые интриги. Ты можешь выразить протест.
Феликс Захарович пожал плечами.
— Я не буду выражать протест, — сказал он. — Но мне это не нравится. Стоит один раз отойти от порядка, и начнется произвол.
— Речь идет о большой сумме денег, — сказал мужчина.
— Меня никогда не интересовали деньги, — буркнул Феликс Захарович.
— По окончании первого этапа соберется коллегия, — сказал мужчина. — Ты сможешь сказать там все что хочешь. Ты же знаешь, тебя уважают.
— Что слышно о расследовании?
— Они как-то вышли на информацию по складу. Теперь ищут. В общем, все по плану операции, разве что там примешался еще один клиент, который уже уложил троих человек из «Макарова». Он работает в той же манере, и его приплели к нашему делу. Ты не знаешь, кто это может быть?
— Нет. Чем это может нам помешать? Пусть ищут, этот парень поведет их за собой.
— А если это кто-то из наших парней работает самостоятельно? Ведь при такой системе контролировать их невозможно.
Феликс Захарович вздохнул, громко сопя носом.
— Вам лишь бы контролировать! Пойми ты наконец — это система безотказная! Эти убийства станут кошмаром московской милиции! Стоит завести бюрократию, и дело накроется в течение трех месяцев.
Мужчина согласно кивнул, поскреб щеку пальцем и сказал:
— А ты не боишься, что из всего этого может получиться совсем не то, что предполагается по плану операции «Народная воля»?
— А что?
— Не знаю. Я не понимаю социальной психологии. Эти парни, которые исполнители, они что, по-твоему, нормальные? Пойти и застрелить незнакомого человека — это нормально? Я еще понимаю, когда это исполнение приказа, когда за всем этим высокая целесообразность. Но ведь они никакой целесообразности не ощущают.
— Ваня, не лезь ты в эти дебри, — усмехнулся Феликс Захарович. — Егор был гением, когда-нибудь человечество поставит ему памятник. Он все рассчитал точно, будь уверен.
— Я сам в каком-то роде всего лишь исполнитель, — вздохнул мужчина. — Меня устраивает развитие событий, я согласен с выводами анализа, но есть в этом плане что-то пугающее. Такое чувство, что мы растим в инкубаторе Змея Горыныча.
— Ты погряз в своих коммерческих махинациях, — сказал Феликс Захарович. — Ты забыл вкус оперативных действий. В этой операции роль исполнителей куда значительнее наших коллегий и постановлений. Это они, парни с пистолетами, являются зародышами нового общества. Наша задача дать им вырасти. Да, в каком-то смысле мы растим дракона, но почему это пугает тебя? Ты хорошо себя чувствуешь в закрытом клубе богатеев?