Опять простонала из комнаты Нина, и Аня сжалась..
— Если хочешь знать, она мне чуть яйца не отшибла, — . сказал Леша. — Я бы ее вообще придушил…
— Вы больше ничего ей не сделаете? — спросила Аня, плача.
— Да ничего с ней не будет, — ответил Леша, махнув рукой. — Бабы — твари, им такие упражнения только в охотку. Но если она рыпаться начнет, я ее пришью. Так и передай, поняла?
— Как — передать? — испугалась Аня. — Вы что, меня здесь оставите? Я же не могу здесь оставаться, Лешенька!..
— Останешься, — твердо произнес Леша, — и передашь все, что я тебе сказал. Потом придешь, расскажешь.
— Но как же я могу? — недоумевала Аня. — Ведь это я сама ее подставила…
— Сможешь, — сказал Леша.
Они уже ушли, а Аня все сидела у кухонного стола и рассматривала большой кухонный нож. Она взяла его в руки, жалобно заплакала и даже приготовилась резать себе вены, как вдруг услыхала стон из комнаты. Она вскочила и бросилась туда.
Нина лежала на животе, и рука ее безвольно свисала на пол. Аня осторожно подошла, накрыла ее одеялом, и Нина открыла глаза.
— Кто? — спросила она.
— Это я, Нинуля, — жалобно пропищала Аня. — Как ты? Нина чуть повернула голову, посмотрела на нее и криво усмехнулась.
— Я — прекрасно, — произнесла она, едва шевеля губами. — А ты?
Аня заплакала и села на пол рядом.
— Прости меня, Нинуля, родная… Это же все из-за меня!..
— Да я уже поняла, — проговорила Нина.
— Он запугал меня, — всхлипывала Аня. — Даже задушить хотел… Каждый день приходил и запугивал!.. Обещал с квартиры съехать…
— Раз обещал, значит, съедет, — сказала Нина.
— Я ничего не могла сделать… — хныкала Аня.
— Ладно, проехали, — сказала Нина, поднимаясь на локте.
— Ты меня прощаешь? — спросила с надеждой Аня.
— Мне сейчас не до тебя, — сказала Нина.
— Тебе помочь? — спросила Аня.
— Да, помоги, — кивнула Нина, намереваясь подняться. — В ванную меня отведи, отмыться… Телефон ведь действительно звонил, не так ли?
— Да, это Феликс, — подтвердила Аня. — Он еще позвонит.
— Это хорошо, — кивнула Нина. — Он мне нужен.
Аня довела ее до ванны и даже помогла сесть и включить воду.
— Хочешь, я тебя помою? — предложила она почти просительно.
— Так мы не услышим звонок, — сказала Нина. — Если он позвонит, когда я буду в ванной, то принеси телефон сюда, поняла?
— Да, конечно, — сказала Аня.
— И больше никому двери не открывай, — добавила Нина. — Хватит с нас на сегодня гостей.
Аня охотно улыбнулась в ответ на эту шутку и жалобно всхлипнула. Ей опять хотелось плакать.
Она прошла в комнату, стала у окна и принялась размышлять, что будет, если она выпадет из окна Нининой квартиры. Нина жила на третьем этаже, и никакой вероятности в скором смертельном исходе не было. Люди падали и из более высоких окон и оставались в живых. Но сам процесс падения казался Ане чрезвычайно привлекательным. От этого переживания ее отвлек телефонный звонок, и она схватила трубку.
— Але!.. — сказала она. — Феликс?
— Для кого Феликс, — услышала она в ответ, — а для кого и Феликс Захарович. Где там Нина?
— Знаете, она опять в ванной, — сказала Аня. — Но она просила, если что, нести телефон прямо туда.
— Хорошо хоть — не в туалет, — проговорил Феликс. Аня вошла в ванную с телефоном и шепнула:
— Это он.
— Спасибо, — сказала Нина, лежавшая в ванне без всякого движения.
Она взяла трубку, указала, куда поставить аппарат, и произнесла: — Я.
— Что-то ты долго моешься, подружка, — заметил насмешливо Феликс.
— Я испачкалась уже после того, как помылась, — ответила Нина.
— Что-нибудь случилось? — насторожился Феликс.
— Ничего, — сказала Нина. — Это личное. Какие новости?
— Все новости нынче у тебя, — сказал Феликс. — У меня что, так, мелочь всякая. Он через неделю в Швецию намыливается, с делегацией. Надо бы провернуть наше дело до его отъезда.
— У меня все готово, — ответила Нина.
— В самом деле? — искренне удивился Феликс. Нина промолчала.
— Ну молодец, — сказал Феликс — Какая нужна помощь?
— Никакой, — отвечала Нина жестко.
— И когда?
— Ровно через неделю, — сказала Нина. — В следующую субботу.
Феликс на другом конце провода глубоко и шумно вздохнул.
— Приемлемо, — сказал он.
7
Слушания проходили в одном из небольших залов «Белого дома», и, входя туда, я не мог не вспомнить эпопею августовского путча. Самому мне находиться здесь не пришлось, мы «отсиживались» под арестом, приговоренные уже по самому крупному счету, но «Белый дом» Российского Верховного Совета и для нас был символом освобождения. Я не мог не испытывать благоговения перед этой архитектурной громадиной.
Меркулов расположился в компании с рядом официальных лиц из прокуратуры, Министерства внутренних дел и службы контрразведки, я же разместился среди гостей и ротозеев. Я представить себе не мог, сколько в здании Верховного Совета было этих самых ротозеев — просителей, ходатаев, родственников и знакомых. Все они слушали выступления не слишком внимательно, постоянно ведя между собою какие-то разговоры, обмениваясь бумагами, хихикая и сплетничая. Выступления того стоили, ибо были исполнены формальной презентабельности, без какого-либо намека на реальное решение реальных проблем. Это действительно был социальный театр, и задача его состояла в том, чтобы убедить граждан страны в значительности проводимой здесь работы. Реплики и вопросы депутатов были порой резки и интересны, они вызывали реакцию среди гостей, вплоть до смеха и аплодисментов, но я не видел большого смысла в публичном избиении официальных лиц. Ведь они играли в ту же игру, что и депутаты. В этом ряду Костя Меркулов запомнился, пожалуй, только краткостью своего выступления.
Когда на него тоже накинулись депутаты, он отвечал им с таким достоинством, что даже среди гостей, которые изначально были настроены против представителей правительства, к нему возникла очевидная симпатия. Я был горд за своего начальника и простил ему заигрывание с молодежью.
Депутатский буфет вопреки доходившим до меня слухам не потрясал изобилием, но мы перекусили вполне удовлетворительно. Искомый эксперт уже ждал нас в кабинете, куда надо было подниматься на лифте и идти по коридору под бдительным присмотром охранника с автоматом. Кабинет эксперта был небольшой, но уютный, а сам хозяин оказался сухоньким старичком с остатками седых волос на голове и орденскими планками на груди. Меркулов нас представил. Старичок оказался Леонардом Терентьевичем Собко. Рука у него была маленькая и горячая, и при пожатии он пытливо заглядывал в глаза, сразу вычисляя новых знакомых. Чем-то он мне сразу напомнил компьютер Лары и Сережи.
— Вот работаю, — похвастался он, обводя рукой свой кабинет. — Я ведь был уже лет пять на пенсии, когда меня позвали.
— Мы к вам зашли не просто в гости, Леонард Терентьевич, — начал Костя. — У нас дело.
— Могу догадаться, — улыбнулся он. — Что-нибудь связанное с комитетом?
— Да. Нам стало известно, что после войны были созданы секретные склады, где хранилось трофейное стрелковое оружие. Надо думать, оружие предполагалось использовать в оперативных действиях. Сейчас это оружие начинает всплывать в действиях криминальных.
Старичок с таким затейливым именем понимающе кивнул.
— Да, я слышал об этих складах. Это не было очень большим секретом комитета, как вы понимаете. У американцев тоже складируется наше оружие, мало ли… Вы хотите узнать адреса?
— Вряд ли это нам поможет, — сказал Костя Меркулов. — В период реорганизации там все так перепуталось, что теперь концов не найти. Хотелось бы выйти на персоналии, Леонард Терентьевич. Кто и как за все это отвечал, что предполагалось с этим оружием делать, какие были предусмотрены меры на случай чрезвычайный, ну и так далее.
Старик смешно наморщил нос и втянул воздух. Улыбка, которая последовала за этим, была хитрая и веселая.
— Константин Дмитриевич, дорогой, я старый, извините за грубое слово, коммунист, и со мной можно говорить открыто. Вы что же, подозреваете комитет в том, что там заранее готовились криминальные базы?
Я не вполне был согласен с тем, что старые коммунисты представляли собою оплот открытости, но старик глядел в корень. Так глубоко я даже и не смотрел.
— Вы считаете это невозможным? — спросил Костя осторожно.
— В комитете не было ничего невозможного, — ответил ветеран сухо. — Но если что-то подобное и готовилось, конспиративность здесь должна была быть повышенной.
— Вероятно, так оно и было, — сказал Костя, — если принять вашу версию, Леонард Терентьевич. Но возможны и другие варианты. Например, преступная халатность или просто продажа казенного имущества.
Собко вновь захихикал:
— Не любите вы, господа прокуроры, комитет, да? Не богатый вы мне даете выбор: или криминальный заговор, или преступная халатность. А если и не то, и не другое?
— То есть? — не сразу понял Меркулов.
Поскольку сам Собко тянул многозначительную паузу, я нашел уместным высказать свое понимание:
— Леонард Терентьевич хочет сказать, что оружие по-прежнему в надежных руках, не так ли?
Но даже моя подсказка не вызвала в нем реакции, и он молчал еще с полминуты, пристально глядя на Меркулова. Будто гипнотизировал его. Наконец склонил голову и проговорил:
— Вопрос в том, что можно считать надежными руками. Тут существуют самые различные мнения, как вы наверное знаете.
— Но стволы в работе, — напомнил Меркулов. — Мы регистрируем уже шестнадцать жертв!
— Но вы же не думаете, что количество пистолетов на складах измерялось десятками, — сказал Собко. — Шестнадцать выстрелов — это даже не капля в море. Счет шел на тонны.
— То есть перспектива у нас есть, — усмехнулся Меркулов.
Старик неторопливо достал носовой платок и высморкался.
— Думаю, надо вести речь о внеслужебной инициативе, — произнес он. — Я вполне допускаю, что кто-то из лиц, облеченных доверием, в трудную минуту распада нашего славного сообщества… — Он чуть улыбнулся и пояснил: — Я имею в виду Комитет государственной безопасности, как вы понимаете. Так вот, вполне могло случиться так, что кто-то прикрыл эти склады от разграбления в момент разрушения. Вы меня понимаете?