— Ну что ж… Берем, — произнес Орликов. — Я так понимаю, о цене мы условились?
— Сто пятьдесят, как и было сказано, — в подведенных глазках Ростислава Вишневского сверкнул некий огонек, — и «Морской пейзаж» ваш.
— Олежек, деньги при тебе? Лисицын открыл свой солидный «дипломат» и достал оттуда бумажный пакет, который и вручил Вишневскому.
— Можешь, Ростик, не пересчитывать. Мы фуфла не гоним. Все как в банке.
— Ну что вы, Олег! — сказал Ростислав с мягкой укоризной. — Разве я мог в вас усомниться? Ведь мы столько лет сотрудничаем.
— Ну, — Орликов поднялся из мягкого кресла во весь свой почти двухметровый рост, — тогда нам пора. Спасибо, Ростислав Львович.
Он пожал Вишневскому руку. То же самое сделал и Лисицын, не скрыв, впрочем, некоторого чуть брезгливого колебания. Оба бизнесмена вышли, забрав с собой небольшую картину, и спустя минуту уже стояли вместе с ней напротив «новорожденного» префекта Центрального округа Николая Выхина.
Кирилл Ласкин вышел в центр и заговорил очередным знаменитым политическим голосом:
— Мы вынуждены прервать трансляцию стриптиза. Таково наше волевое решение, а недовольных мы будем мочить…
Среди публики раздались смешки.
— Ну, в общем, вы поняли. Жестоко мочить. Очень жестоко и бескомпромиссно. Возможно даже, — ведущий заговорщицки понизил голос, — возможно даже, в сортире!
Тут конферансье резко сменил образ и продолжил уже другим, еще не совсем забытым, окающим говорком:
— Товарищи! Процесс пошол, товарищи! Слово для доклада предостовляется Онотолию Николаевичу Орликову. Включите, пожалуйсто, пятый микрофон!
Орликов и Лисицын подошли к эстраде, Анатолий взял у ведущего микрофон.
— Уважаемый… нет, дорогой наш Николай Ефремович! Не откажитесь в знак нашей дружбы принять от Олега и меня небольшой подарок. Пусть он напоминает вам о нас и о нашей к вам самой искренней симпатии.
Олег Лисицын махнул рукой, и здоровенный охранник внес накрытую платком картину.
— Зная ваше пристрастие к русской живописи девятнадцатого века, мы позволили себе, — Анатолий мигнул Олегу, и тот эффектным жестом сорвал с картины платок, — подарить вам эту картину. Это «Морской пейзаж. Севастополь». Художник Георгий Азовский.
По Дубовому залу пронесся шелест изумления.
— Ребята, да вы с ума сошли! — только и смог вымолвить именинник. — Я не могу принять такой дорогой подарок.
— Вы нас смертельно этим обидите, Николай Ефремович! Вы знаете, что мы можем себе это позволить, не рискуя своим куском хлеба. И нам очень хочется подарить вам именно эту вещь.
— Спа… спасибо! У меня просто нет слов! — Выхин действительно был поражен и искренне растроган. Казалось, он вот-вот заплачет от умиления. — Спасибо!
Он обнял и расцеловал Анатолия, а потом Олега.
— Знаете что? — Выхин потащил обоих дельцов обратно к столику. — Раз такое дело, то надо выпить на брудершафт.
Он наполнил рюмки. Рука его лихорадочно подрагивала.
— Значит, так. Зовите меня просто Коля и на «ты». Ура!
— Ура!
— Виват! Я требую продолжения банкета!
И банкет действительно продолжался. Шампанское и водка лились щедрыми потоками, баранина «Сервантес» и стейк «Гоголь» сменяли телячью вырезку «Пастернак» и оленину на гриле «Маяковский», а их, в свою очередь, сменяли другие знаменитые фирменные блюда всемирно известного ресторана, и все более и более натужно шутил Кирилл Ласкин.
Как ни пытался Анатолий Орликов навести разговор на проект ликвидации рынка с созданием на его территории транспортного узла и торгового центра, сделать ему это не удавалось, поскольку префект, постепенно хмелея, проявлял все больше интереса к девочкам из кордебалета и все меньше — к разговорам о делах. Картину, которую по его просьбе аккуратно и надежно завернули, он поставил рядом со своим стулом и периодически незаметно поглаживал ее, как любимую кошку.
И уже глубоко за полночь наконец решено было расходиться по домам. Праздник закончился.
— Надо позвонить, чтоб прислали мою машину, — сонно выговорил Выхин.
— Ни в коем случае, Коля! Я вас отвезу! — горячо запротестовал Орликов. — То есть тебя отвезу.
— Да и я в принципе могу. — Лисицын, казалось, был чем-то встревожен. — Давай лучше я, мне ведь по дороге.
— Не волнуйся, Олежек, мне тоже по дороге, — не уступал Орликов. — Ты в следующий раз Колю отвезешь, хорошо?
— Ну хорошо, — нахмурился Олег.
— Не обижайся.
— Ребяточки, да к чему такое беспокойство? — продолжал сопротивляться префект.
— Коля! — строго отчеканил Анатолий. — Никакого! Беспокойства! Тут! Нет! Идем. Машина у меня большая, марки «Мерседес». Вам… тьфу ты, да что же это такое! Я хотел сказать, тебе будет удобно.
Трое вышли из здания ЦДЛ, возле которого уже стояли два совершенно одинаковых серебряных «Мерседеса». Орликов подвел Выхина к первому из них и распахнул перед ним дверь:
— Прошу.
— А как же Олег? — продолжал беспокоиться Николай Ефремович.
— А Олежек за нами поедет. Вторая машина — его. Драгоценную картину аккуратнейшим образом положили в багажник того же автомобиля и тщательно укрепили.
— Теперь надежно. Можно ехать.
Маленькая кавалькада стремительно и почти бесшумно летела сквозь ночь. Первым шел японский внедорожник «Хонда», за ним — два длинных и блестящих «Мерседеса», и замыкал колонну джип «БМВ». Все четыре машины были почему-то одинакового серебристого цвета, и от этого казалось, что вечерний город пронзает маленькая серебряная стрела.
В головной машине начальник охраны с лицом, похожим на древесный сруб, мучил и донимал молоденького рыжего водителя:
— Звезда в созвездии Большой Медведицы. Шесть букв, третья мягкий знак.
Водитель натужно кряхтел: очень хотелось послать начальника подальше, но грубить было невозможно, а как сделать это элегантно, рыжий не мог придумать.
— Итальянская актриса, сыгравшая в фильме Д. Линча «Синий бархат». А, вот: узкая дорога в горах.
— Серпантин, — радостно выпалил шофер.
— Ишь ты какой умный! Сам знаю, что серпантин. Да вот только букв-то всего пять. Четвертая «п». Ну?
В замыкающем процессию джипе «БМВ» разговоров не было. Мрачный шофер слушал радио «Шансон», его напарник сосредоточенно изучал порнографический журнал.
Пассажиры первого «Мерседеса» вели неспешную беседу.
— Толя, дружок, вы просто… ты просто не представляешь, как вы с Олежеком меня порадовали картинкой. Такая прелесть!
— Прекрасно. Я так рад это слышать.
— А как ты думаешь, она там в порядке, в багажнике? С ней ничего не случится?
— В полном порядке! Мы хорошо ее упаковали и укрепили, а багажник у меня совершенно чистый. Я же в нем дыни на базар не вожу.
Николай Ефремович Выхин захихикал.
— Может, коньячку? — гостеприимно предложил Анатолий. — У меня здесь прекрасный бар.
— Нет, дружочек, спасибо. Мне уже хватит. Я, пожалуй, немного перебрал свою норму. Это в молодости я мог принять на грудь. А сейчас годы уже не те.
— Да ну, бросьте! То есть брось. Ты еще хоть куда. Орел!
— Орел-то орел, да знаешь, между нами говоря, иной раз сердчишко маленько беспокоит. А может, это я все придумываю?
— Конечно, придумываешь! В твои годы еще жизнь только начинается. Давай-ка по чуть-чуть. Это коньяк «Хенесси Парадиз».
— Ну только по чуть-чуть!
Орликов открыл потайную панель и извлек бутылку и два гигантских бокала величиной с голову, налил в каждый на донышко коньяку, после чего, обхватив свой сосуд обеими руками, принялся вдыхать аромат изысканного напитка.
— Ну, за ваше здоровье! То есть за твое здоровье!
— Спасибо, дружочек. Бокалы-великаны встретились, издав чистый, мелодичный звон.
А во втором «Мерседесе» в одиноком молчании ехал Олег Лисицын. Он опустил перегородку, отделявшую салон от кабины водителя, и хмуро смотрел в окно. Не включал ни видеомагнитофон, ни радио, не пил, а только курил и глядел на заснеженную Москву по другую сторону тонированных стекол.
А снег в этом году действительно выдался знатный. Только вчера утихла метель, несколько дней подряд крутившая нескончаемые снежные массы и забрасывавшая ими окоченевший зимний город. Лишь к сегодняшнему вечеру городские очистные службы худо-бедно привели дороги в порядок, но и сейчас чувствовалось, что водители напряжены больше, чем всегда. Вот и головная «Хонда» резко вильнула, объезжая некое препятствие. Сидящий на переднем сиденье амбалоподобный любитель кроссвордов рявкнул на водителя:
— Ну ты, мудак! Не дрова везешь!
— Да там дохлятина какая-то на дороге, — виновато затараторил рыжий, — наедешь, потом будешь от колес полдня отскре…
Но договорить он не успел, потому что в эту самую секунду раздался оглушительный взрыв, на секунду стало светло как днем, воздух наполнился огнем и ощущением близости смерти. Автомобиль Анатолия Орликова горел как свеча.
Оглушительно завизжали тормоза, и сразу много людей побежали к подбитому «Мерседесу», передняя часть которого полыхала огнем.
— Шеф, вы живы?
— Скорей, вытаскивай его!
— Да звони же в «скорую», кретин!
— Быстрее, быстрее…
— Может же еще рвануть!
Вокруг горящей машины нервически суетились охранники, и только рыжий шофер «Хонды» стоял чуть поодаль с отрешенным лицом и тихонько бормотал:
— Черная кошка к несчастью… Черная кошка к несчастью…
— Ты о чем? — подозрительно спросил его шеф охраны — любитель кроссвордов.
— Там… на дороге… Ты еще мне замечание сделал…
— Ну! — рявкнул кроссвордист. — Говори же, чтоб тебя, что там было?
— Черная кошка. Дохлая. Я сразу подумал: это не к добру.
— Э-э, — охранник раздраженно махнул рукой и отошел от него.
Анатолий Орликов бережно, под руку выводил из покалеченной машины своего гостя.
— Николай Ефремыч, вы в порядке? Ты в порядке? Цел?
— Да вроде цел, — как-то заторможенно ответил седой. — Вот только… больно… Очень больно.
Он схватился рукой за грудь и внезапно осел в снег.