В день восьмой, месяца мая, года 14.. доктор и магистр философии и многих наук Иоганн Фауст из Вюртемберга, схоласт и также магистр многих наук Освальд Швериндох, шут из Берна, именем Гансвурст и мастеровой из Вюртемберга, цеха стекольщиков, именем Курт, покидают город для вольного путешествия сроком на полтора года. По прошествии же положенного времени должны возвратиться в город наш и кто из них возвратится ранее прочих, имея цели свои решенными, тот получает право на, остальными странниками открытые и полезные науки, миракли.
Таковая воля магистратом утверждена и печатью вольного Вюртемберга запечатана.
Советник магистрата: Фридрих Бауер.
Примечание к памяти: Упомянутый мастеровой Курт города нашего, подлинного телесного вида, при заключении сего договора, показать не пожелал, отговариваясь неимением. Однако звучал голосом и был признан существующим по уверению почтенного доктора и магистра философии Иоганна Фауста. Советник Фридрих Бауер.
Дни проходят и дни уходят и Рейн протекает так же, как он протекал сотни лет тому назад. И как сотни лет тому назад на берегу его виден Кельн, сложенный из камней. Город этот очень древний город, но камни, из которых он сложен, — древнее его. Старая ратуша не однажды жаловалась дому бургомистра: — разница лет между мною и моими камнями все та же и та же, меня огорчает эта неизменность — и она двигала стрелками своих часов с неизменной последовательностью: час за часом, минута за минутой, пока сторож Фрунсберг из Шмалькальдена не позабыл завести часы.
Это было ранним утром и в тот самый день, когда схоласт прошел через городские ворота. Он первый увидел, как стрелки часов дрогнули последний раз и остановились.
— Увы, — сказал он, пораженный горестью, — граждане города Кельна расточают драгоценное время — бесплодно.
И так как он был человек добрый, то не замедлил сообщить о своем открытии первому встречному бюргеру.
— Herr, — начал он, подступая к нему с вежливостью, — Herr, простите меня за то, что я столь нечаянным образом нарушаю ваше спокойствие. Никакие обстоятельства не могли бы принудить меня к такому поступку, но судьба наша неведома нам совершенно и сторож ратуши, быть может, и не подозревает даже, какое ужасное событие случилось с ним.
— Herr, — отвечал бюргер, так же с вежливостью, однако же и с чувством собственного достоинства. — Ему впрочем, чрезвычайно понравилась обходительность Швериндоха. — Herr, не тревожьтесь о моем спокойствии, ибо мое спокойствие есть плод долгих размышлений и зрелого возраста. Впрочем, если вы чужой в нашем городе, то я сочту своим долгом дать вам приют. Позвольте также переспросить вас, какое замечание изволили вы высказать относительно сторожа ратуши?
— Herr, — отвечал Швериндох, отступая на шаг и низко кланяясь, — ваша догадка относительно моего происхождения поражает меня своей прозорливостью. Я, действительно, пришлец в вашем городе и ваше гостеприимство делает ему честь.
Впрочем, Herr, я упомянул о том, что наша судьба нам совершенно неведома и сторож ратуши, быть может, напрасно не заботится о своей безопасности.
— Herr, — отвечал бюргер с величественностью, — вы должны были знать, что наш город, это самый гостеприимный город во всей Германии и мне, как бургомистру этого города, вдвойне и втройне надлежит оказать гостеприимство гостю. Впрочем, позвольте узнать, о какой беде, грозящей сторожу ратуши, изволите вы говорить?
— Herr, — отвечал Швериндох с нежностью прикладывая руку к сердцу, — сам Яков Шпренгер не мог бы ожидать в вашем городе такого счастья, которое посетило меня, в виде встречи с одним из самых высоких его представителей. Я — ученый схоласт Освальд Швериндох, а, впрочем, упоминая незадолго перед тем о стороже ратуши, я имел ввиду некоторое странное событие случившееся на моих глазах в пределах вашего города.
— Herr, — отвечал бургомистр, — поверьте, ничто не заставило бы нас нарушить святые законы и что сам Яков Шпренгер остался бы доволен тем приемом, который мы оказали бы ему в нашем городе. Впрочем, Herr, что именно подразумеваете вы под странным событием, случившемся на ваших глазах?.
— Herr бургомистр, — отвечал Швериндох, глядя на него с сожаленьем. — Наука бессильна перед законами природы, ничто не в силах задержать собою их течение, и лишь великий Аристотель est praecursor Christi in rebus naturalibus. Впрочем, уважаемый Herr бургомистр, под странным событьем, случившимся на моих глазах, я считал нечто действительно странное, случившееся действительно на моих глазах.
— Herr scholast, — отвечал бургомистр, — я вполне согласен с истиной, только что высказанной вами. И тем более, что сам я именуюсь в грамотах города «Magister civium». Впрочем, позвольте также узнать, что именно подразумеваете вы под чем-то действительно странным, случившемся действительно на ваших глазах?…
Так, говоря, они дошли до дома бургомистра и лишь подходя к своему дому бургомистр узнал о проступке сторожа Фрунсберга из Шмалькальдена. И он вернулся и отправился в магистрат, а к вечеру сторожа повесили, потому что часы не останавливались со времени короля Карла и король Карл завел их своими руками.
— Гомункулюс, — говорил Швериндох, поздней ночью ложась в постель в доме бургомистра, — Гомункулюс, ты слышишь меня, Гомункулюс. Я принят в доме бургомистра, я — учитель его сына, но минет год и я должен буду вернуться в Вюртемберг с пустыми руками. Я говорю тебе, а ты не слышишь.
Он с горечью смотрел на колбу, а в ней по-прежнему плавал голенький человечек и во всех членах его тела видна была полная беззаботность.
— Схоласт, — промолвила медная статуя воина, что стояла в углу комнаты, отведенной схоласту, — каждую секунду я ощущаю шлемом, как мимо меня протекает время и пройдет еще 600 лет, прежде чем ты оживишь своего Гомункулюса.
— Рыцарь, — отвечал ночной колпак, с горделивым видом сидевший на голове Швериндоха — опустите забрало и крепче сожмите губы. Я говорю: нет ничего проще, как оживить Гомункулюса.
— Я сплю, — сказал Швериндох, — я боюсь, что мне это только снится.
— Ночь еще только что началась, — отвечал рыцарь, — расскажите мне, что думаете вы об этом.
— Ночь приходит к концу, — сказал колпак, — еще не время оживить Гомункулюса. Четыре странника еще не прошли предназначенного им пути.
— Освальд Швериндох, баккалавр, magister scholarium — ты спишь? — И он ответил сам себе: — Я сплю, но вижу странные сны похожие на правду.
— Вижу лишь одного странника, — ответствовал рыцарь, — и не знаю, спит он, или бодрствует. Ночь еще только что началась, расскажите мне о том, как оживить Гомункулюса.
— Ночь приходит к концу, — повторил колпак, — но чтобы оживить Гомункулюса, стоит лишь подыскать для него подходящую по размеру душу.
— Это надо запомнить, — сказал Швериндох, натягивая одеяло до подбородка, — это мне нужно запомнить.
И он уснул окончательно.
Бургомистра города Кельна звали Иоганн Шварценберг и он имел сына Ансельма, школьника. На утро Швериндох дал первый урок своему ученику.
— Sub virga degere, — сказал он, усаживаясь в кресло и кладя подле себе огромную розгу, — sub virga — magistiri constitutum essue.
Ансельм выкатил глаза и поглядел на него со страхом.
— Так, так, — сказал бургомистр, — точно, Herr Швериндох, вы говорите святые истины.
— Ансельм, — продолжал учитель, — вот книга, которую ты будешь читать вместе со мной.
Ансельм издал звук весьма неопределенный и во всяком случае не вполне одобрительный.
— Первое, что ты должен будешь изучить, — продолжал схоласт, — это наука грамматики. Septemplex sapientia заключает в себе семь наук и на первом месте — грамматика.
— Точно — повторил бургомистр, с удовольствием поднимая палец, — на первом месте — грамматика.
Gram. loquitur; dia. Vera docet; ih verba colorat.
Mus. canit; ar. numerat; geo ponderat; as colit astra.
Пропел Швериндох.
— Grammatica loquitur, — повторил он, — грамматика читает.
Ансельм снова издал довольно гулкий звук, на этот раз неясный по месту своего происхождения.
— Точно — сказал бургомистр, и с одобреньем посмотрел на Ансельма, — точно, Ансельм, повтори ка.
— Способный мальчик, — вскричал Швериндох, — у него удивительная память.
Ансельм повторял теми же звуками и так они занимались много дней.
Однажды ночью схоласт сел на постели и принялся укорять себя.
— День проходит за днем, скоро уж минет положенный срок, а ты не достиг еще намеченной цели. К чему ведет тебя пребыванье в доме бургомистра? Если память не изменила тебе, то ты должен похитить для Гомункулюса небольшую, но добротную душу. Но у кого же тебе похитить эту душу, схоласт?
Он сидел на кровати и чесал голову в недоумении.
— У бургомистра, — сказал колпак шопотом, — я отлично знаю все качества характера бургомистра Шварценберга. Он в меру чувствителен и в меру благороден.
— Я полагаю, — продолжал схоласт думать вслух — что лучше всего похитить душу у бургомистра. Я его знаю. Он обладает чувствительной и благородной душой. Но как это сделать? Какие меры принять для этого, схоласт?
— Я думаю, щипцами для сахара, — сказал колпак, — щипцами для сахара, бургомистр спит с полуоткрытым ртом.
— Эта мысль делает честь твоей сообразительности, схоласт. Щипцами для сахара, поздней ночью.
— Ты присваиваешь себе мои мысли, — сказал колпак, огорчившись.
Но схоласт повернулся на другой бок и уснул.
Дом бургомистра был очень велик и имел предлинные коридоры. В начале каждого коридора горела свеча и всего в доме бургомистра каждую ночь горело 17 свечей.
Схоласт зажег восемнадцатую, оделся и отправился по коридору от комнаты, ему отведенной, до лестницы, над которой помещалась комната бургомистра.