— Из жизни из дворовой мне ходу нету разве. —
Легче стало жить со змеей-тоской.
По своим по хоромам
Ходит князь Мухояров
Зол да ворчив.
Да и как тут веселым быть.
Ревмя ревет девка
Да и мать с ней.
Никакой тебе радости.
Отпустил на богомолье с глаз долой.
Еще горше стало старому. Ходит ждет семью домой.
Уж он ходит стучит
По́ полу по дубовому
Сапогами серебром коваными.
Уж и брага ему пенник принаскучила,
Приобрыдла и фряжска мальвазия.
Да и воеводы соседа нет. Много-ль выпьешь один.
— Эй вы слуги мои верные.
Вы готовьте слуги студни пироги.
Вы в бочата наливайте вина фряжские.
Вы бочата к саням приторачивайте.
А и брагу пенник мы в пути найдем.
Вы садитесь на конь, слуги мои.
Прицепляйте к кушакам сабли вострые. —
Порешил-потянулся за войском за воеводиным вслед целым поездом и с челядью. И для порядку саблю к кушаку привесил, потому хоть и стар, да по тем временам князь. Ну и Васюта с ним.
Едут они едут, их снег осенний мочит.
Кудьма речка малая, родные места.
Васенька сердешный да с пятью молодчиками
К вечеру от поезда поотстал.
Ну потом догнали они поезд княгинин.
Катеньку отбили. Старуха — езжай!
До деревни Васиной путь не длинен.
Служба княжая, на век прощай.
Доскакала-ли княгиня в монастырь успенский,
Тебе надо больно знать, али ты смоленский?
А те скачут, скачут семеро в ночь
От дорог проезжих подале прочь.
Васина деревня зовется Моховины.
Катенька и рада, и мокры глаза.
Как Васенька завидел родные овины,
Из очей сокольих скатилась слеза.
К матери старухе. — Мать родимая,
Вот моя зазноба. Катей звать.
Ничего не спрашивай, схорони сердешную.
Жди меня. Вернусь ли, не знаю сам. —
Попрощался с матерью, целовал зазнобушку
— Эй ребятки, на ка́нь! К Разину пора! —
Скачут они, скачут. Днем в лесах хоронятся.
Скачут они с вечера до утра.
К Волге путь. К Волге путь. К Волге матушке.
А к какому они городу? К Саратову.
Скачут они, скачут третью неделю.
Город повиделся. Бой идет.
Парни по излогам город обскакали.
К берегу крутому. К Разину в стан.
— Так и так, веди нас, землячок, к Степану,
Прямо в шатер, к атаману веди.
Будем мы биться за волю без обману.
Эй, миленочек, поласковей гляди.
Зипуны хоша на нас красна бархату,
Ну а души в нас крестьянские да вольные.
Этот бархат нам достался по́том-кровию,
Этот бархат тяжеленек на плечах у нас. —
Атаман на ребят только раз поглядел.
Ничего не сказал. Принять велел.
Бьются они, лезут на́ стены высокие.
Крепость не сдавалась сорок дней.
Там солдаты с пушками, там рвы глубокие.
К дню сороковому весь город в огне.
Крепость сдали. Город пал.
Воевода в лес дремучий на коне ускакал.
Как пожар тушили трои сутки.
Головни летели аж до воды.
В поле выходили еще трои сутки
Зарывать-хоронить мертвые тела.
Волки серые из лесу повыбегивали.
Черны во́роны из облак повылетывали.
Волки-во́роны сбегались да слеталися.
Волки-во́роны тащили рвали мертвые тела.
Уж и вдосталь они да полакомились
Молодой да свежой человечинкой.
Волки-во́роны девились, что за бой тут был.
Что за бой тут был, за диковинный.
Все-то русская кровь, все-то русский дух.
Где-же вороги? Иноземщине?
Гул пошел вдоль Волги по всей по Руси:
Город, мол, Саратов Разин взял.
Куда-ж делся князь Мухояров.
Куда-ж подевался старый.
Он спешить не любил, он по княжьи жил,
Ехал трусцой да исподволь.
А куда доедет, сельцо-ли, деревня-ли,
Тут и стой, раскладайся.
Сутки-ли, неделя-ли, месяц-ли со́ днем,
Спи, пей да ешь, дни не считаны.
Уж доехал-ли куда Мухояров князь,
Мухояров князь да с челядью,
Да с челядью, со всем поездом,
Нам доподлинно не ведомо.
Васю стремянного, паренька любезного,
Метиной отметил царский командир.
От соска от левого поперек по ребрышкам
Саблею вострою полоснул.
Как идет Васюта да весь перевязанный,
Как идет Васюта ко шатру.
— Допустите, милые товарищи сердешные,
Допустите, ро́дные, к самому.
— Так и так, доложили, свет Степан Тимофеич,
Тебя видеть, свет, желает парень Вася стремянной.
Держит речь к Васюте Тимофеич:
— Чем тебя пожаловать за рану за твою? —
А ему Васютка: — Болит моя грудка,
Только глубже раны грудь болит.
Болит мое сердце, плачет ретивое. —
Все ему поведал, не таясь.
— Так и так. Как мне быть да как мне горю пособить,
Да как мне с девкою поладить, чтоб счастливым быть? —
Как при этом слове Разин захохочет.
— Вот так парень, шут дери!
Елки зеленые! Мать твою к монахиням!
Желторотый ты худодум!
Хурды-мурды через пень да через дьяконов плетень,
Шилды-булды чикалды, хлоп в лоб протопопа,
Знай Кузькину мать!
Как тебя, парень, угораздило
Елки-палки девку полюбить,
Коли ты не знаешь, мать твою в овчину,
Что с ней делать, дуй тебя горой!
Пей! Пей! Лей парнишке, Сенька-везенька,
Пеннику, пеннику лей, лей, лей.
Надо бы княжне твоей раскрасавице
Повисеть меж двух меж столбиков.
Ну да худо-ли, ну да ладно-ли,
Ныне светит солнышко больно хорошо.
Дайте парню тройку, черти еловые,
Тройку дайте, черти, коней-чертей.
Сани покройте, мать вашу за ногу,
Сани расписные персидским ковром.
Ты скачи, парнишка, в рот те оглоблю,
Ты скачи, еловый пень да в день и в ночь.
Прямо к Катерине, сукин кот, к невесте.
Эй вы, косопузые! Живо закладай!
Привези ты сюда, растакой такой,
Ты невесту свою раскрасавицу.
Мы поженим вас, обвенчаем враз.
Без попов, без свечей да без ладану.
Хлоп в лоб попадью. Митрофаныч, балалайку доставай.
Посаженным отцом на той свадьбе буду я.
Воля вольная будет посаженная мать.
Пей, парнишка! Ребятишки, наливай.
Торопись да поворачивай. —
Здоров был Степан биться-драться, здоров и ругаться, здоров и доброе слово молвить.
Поскакал на тройке Васенька, только ископыть летит.
Все сбылось по слову по Степанову.
Тут и сказу нашему конец приспел.
Видно сколь веревочку ни вить, концу надо быть.
Хорошо, что все случилось по хорошему.
Так-то.
АйзманИх жизнь, их смерть
Через два месяца после своей свадьбы Эрнестина родила. Муж ее, Жюль, был в поле, пахал. Когда стало смеркаться, он выпряг лошадей и вывел к дороге. Лошади были: Маркиза — большая кобыла, серая, в яблоках, и Гарсонэ — тощий и мелкорослый белый конек, с сильно загаженными задними ногами и с хронической язвой на шее. На Маркизу Жюль сел, как на диван, свесив обе ноги на левый бок, и поехал домой.
Четвертый уже день Жюль не пьян. Вчера очень мало выпил, сегодня утром хлебнул стакана три, да с собой в поле прихватил литра полтора. Только и всего. А теперь шестой час. Пора двигаться. Надо поскорей добраться до деревни, насыпать коням овса, да и самому пожевать. Старый Виар привез новое вино, говорит, по случаю приобрел особенно хорошее, — надо попробовать.
— Вперед, Маркиза! чего икаешь?..
Позади мостка, немножко дальше мерии, на крыльце мясной, стоит свояченица Жюля, мясничка Мари. На свою сестру Эрнестину, жену Жюля, она совсем не похожа. Она толстомясая, с двойным, белым подбородком, очень опрятная, расфранченная, и прическа у нее пышная, с гребешками. Стоит она здесь и высматривает, не возвращается ли с вокзала Монсель, агент по продаже земледельческих машин, ее любовник. Что то не видать его! А уж поздно, последний поезд. Темнеет. Моросит дождь. Пастух Христиан гонит с поля овец. Из ворот выбегают бабы забирать своих. Под большим зонтом, громко крича и стуча деревянными башмаками, гонится за убегающей черной овцой тонконогая девочка в черном. На станции, с натугой и хрипло, точно он изрядно выпил, свистит паровоз, и ложатся на мокрую, темнеющую дорогу желтые полосы от зажженных фонарей.
— Э, Жюль! — кричит мясничка Мари: — ты еще не знаешь?..
Свояченицы своей Жюль не долюбливал. Разные счеты были и дрязги. Она думает, что если она богата, то ему на нее наплевать нельзя. Пузо у нее большое. Ну и пусть ее любовник радуется… Не пашет, не косит, не молотит, в лес хворост в снопы связывать не ездит, сидит в мясной за выручкой, вот и вся работа. Если бы Жюлю за выручкой сидеть, у него пузо еще не так бы вздуло. Дрянь баба. Мужу рога ставит, каких не имеют и его быки, да его же еще и лупит. С такой стервой разговаривать?.. Вперед, Маркиза!
— Жюль! — опять кричит Мар