Опять предзнаменование? Намек, на то, что я вовсе не совершаю смелый прорыв в будущее, — наоборот, делаю первые вялые шаги по дороге назад? Нет, серьезно, я не видела Дуга пятнадцать лет. Последний раз это было на моей свадьбе. Помнится, надравшись, он зажал меня в углу и объявил, что я выхожу замуж не за того парня. (Разумеется, Дуг был прав, хотя и не в том смысле, какой ему виделся.) А теперь представь эту диковатую ситуацию: я сижу в фестивальном зале и слушаю, как, Дуг вещает о смятении умов в канун третьего тысячелетия и грядущих, преобразованиях в обществе. Сиречь, талдычит ровно то же самое, чему мы покорно внимали двадцать лет назад на заседаниях редакции школьного журнала. Только теперь у нас седеют головы и побаливают спины.
Я ты седеешь, Мириам? Или такие проблемы тебя больше не волнуют?
Поезд на Бирмингем отходит через пятьдесят минут. Пора рвать когти.
Вторая чашка кофе за день
«Республика кофе»
Нью-стрит, Бирмингем
Пятница, 10 декабря 1999 г.
Утро
Ох, Мириам, этот дом! Этот чертов дом. Он все такой же. Ничего не изменилось, с тех пор как ты его покинула (почти четверть века назад), разве что стал холоднее, просторнее, печальнее и чище. Отец платит какой-то женщине за сдувание пылинок; дважды в неделю она приходит убираться, и, по-моему, он ни с кем больше не общается теперь, когда мамы не стало. Он купил домик во Франции, где подолгу живет. Весь вечер в среду он показывал мне фотографии бака для обеззараживания воды и новенького бойлера, которые он там установил, — насколько это было увлекательно, думаю, тебе легко вообразить. Раз или два он обронил, что я непременно должна туда приехать, погостить у него недельку-другую, но я видела, что на самом деле он этого не хочет. Дa и я не хочу. И оставаться под его крышей дольше, чем требуют приличия, я тоже не намерена.
Вчера вечером я ужинала с Филипом и Патриком.
Уф… Я не видела Филипа два с лишним года, и думаю, на моем месте любая бывшая жена, глянув на бывшего мужа, спросила бы себя с великим изумлением: что же, ради всего святого, свело нас когда-то? Начнем с физического влечения. Помнится, в бытность студенткой я подолгу жила в Мантуе; тогда, в 1981 году (вывожу цифры и сама не верю в то, что проступает на бумаге, — с ума сойти!), я была окружена молодыми итальянцами, преимущественно роскошными, и все до единого умоляли с ними переспать. Банда юных Мастрояни в самом расцвете сексуальной привлекательности исходит слюной, глядя на меня, — какова картина, a? Дa, я в курсе: по причине английского происхождения я для них была экзотикой (в Бирмингеме, понятно, ничего экзотичного во мне бы никто не обнаружил), потому и могла выбирать любого, какой приглянется. А то и взять всех по очереди. И что же я предпочла? Точнее, кого предпочла? Филипа. Филипа Чейза, ботаника в роговых очках, с кожей цвета сыворотки и клочковатой рыжей бородкой. Он приехал в гости на неделю и уже на второй день непостижимым образом уложил меня в постель, в итоге изменив всю мою жизнь — не навсегда, надеюсь, но радикально… фундаментально… ну, не знаю, трудно подобрать подходящее слово. Впрочем, иногда и любое сойдет. Так почему это произошло? По молодости и глупости? Нет, в том, что касается Филипа, такое объяснение несправедливо. Из всех парней, которых я тогда знала, он был самым разумным, самым отзывчивым и максимально лишенным самонадеянности. (Дуг и Бенжамен тоже ребята неплохие, но они были заняты исключительно собой, каждый на свой лад, разумеется!) В придачу фил — человек, невероятно порядочный, честный и надежный. Благодаря ему наш развод обошелся без драм, — понимаю, комплимент сомнительный, но если ты хочешь развестись с кем-нибудь, Филип — тот, кто тебе нужен.
А Патрик… Мне определенно хочется видеться с моим сыном как можно чаще, пока я здесь. Он сильно повзрослел. Конечно, мы постоянно переписываемся, и в прошлом году он приезжал ко мне в Лукку на несколько дней, и все же каждый раз, взглянув на него, я вздрагивала. Не передать, какое это особенное чувство, смотреть на мужчину — пусть лишь пятнадцатилетнего, но с виду вполне мужественного, — смотреть на этого высокого (довольно тощего, бледного и невеселого) мужчину и знать, что когда-то он был… у меня в животе (высокие слова прибережем для иного случая). Должна признать, у него прекрасные отношения с отцом. Я позавидовала той непринужденности, с которой они болтают друг с другом, смеются. Обычный мужской треп? Возможно. Но нет, пожалуй, это нечто большее. Не стану отрицать, Филип с Кэрол хорошо заботятся о моем сыне. Никаких претензий. Разве что я немного ревную. Но это было мое решение снова попытать счастья в Италии, оставив ребенка с отцом. Я так решила и никто другой.
Я теперь последняя новость и в некотором роде самая потрясающая — а может, и тревожная. Я встретила Бенжамена. Около часа назад. И вдобавок, при самых любопытных обстоятельствах.
Накануне вечером Филип с Патриком выдали мне сводку на Бена. Работает в той же фирме, где его повысили до старшего партнера, — пора уже, после стольких-то лет, — и по-прежнему женат на Эмили. Детей нет, и все уже прекратили задавать вопросы на эту тему. Фил утверждает, что Бен с Эмили перепробовали все, включая процедуру усыновления. Медицинская наука посрамлена и все такое прочее. Никто из супругов не виноват (то есть, скорее всего, втихомолку каждый винит другого). С творчеством у Бенжамена ситуация та же, что и с детьми: годами он трудился в поте лица, чтобы произвести на свет умопомрачительный шедевр, но пока никто не видел ни строчку. Впрочем, его друзья до сих пор пребывают в трогательной уверенности, что шедевр вот-вот народится.
Итак, околачиваюсь я в историческом отделе «Уотер-стоунза» на Брод-стрит, будто мне больше заняться нечем. Я лишь полтора дня как вернулась в Бирмингем, и, по идее, дел у меня невпроворот, меня же понесло в книжный. Ладно. Стою неподалеку от той части магазина, которую отвели для настырных кофеманов. Краем глаза замечаю девушку: она сидит лицом ко мне, девушка очень хорошенькая — такая тонкая графическая красота, — а напротив нее, спиной ко мне, седой мужик, которого я поначалу принимаю за ее отца. Девушке на вид лет девятнадцать-двадцать, и одета она в готическом стиле, но без наворотов, — в тон к, волосам, красивым волосам, черным, густым и длинным, ниже плеч. Жгучего интереса эта пара у меня не вызывает, но, когда я приближаюсь к рекламному столику, чтобы взглянуть на новинку, девушка нагибается к своей сумке и у нее оголяется спина, и тут я вижу, что и он тоже смотрит на ее голую спину — искоса, украдкой, и внезапно узнаю его: да это же Бенжамен! В костюме (прежде я никогда не видывала его в костюме, но, с другой стороны, у него ведь рабочий день, и он, наверное, выскользнул из офиса на полчасика), и вид у него… Как же это сказать? На сей раз я уверена, что существует точное слово для описания мужчины в таком состоянии…
Ага, вспомнила. «Одурманенный». Именно так Бенжамен и выглядит.
И тут он видит меня, и время словно замедляется — как всегда, когда перед тобой вдруг возникает человек, которого ты не ожидал встретить и который давно не появлялся на твоем горизонте, и в каждом из вас что-то переключается, и день приобретает какие-то иные, незапланированные измерения… Я подхожу к их столику, Бенжамен встает, протягивает руку — надо же, мне протягивать руку! Разумеется, я ее не жму, но целую Бена в щеку. Он смущается, теряется и торопливо знакомит меня со своей подружкой; она тоже встает, а зовут ее, как, выясняется, Мальвина.
Так чmo тут, собственно, происходит? Через пять минут отрывочной беседы — из которой я не помню ни слова — я по-прежнему в недоумении. Но — и это за последнюю пару дней уже становится доброй традицией — в моей ладони откуда ни возьмись бумажка. Листовка. Приглашение на еще одно мероприятие, и состоится оно, опять же, в понедельник, 13 декабря. Группа Бенжамена выступает в пабе.
— Я думала, вы давным-давно распались, — говорю я.
— Воссоединились ради особого случая. Паб празднует годовщину — двадцать лет живой музыки. Мы когда-то там играли, и они попросили нас вернуться на один вечер.
Я снова гляжу на листовку и улыбаюсь, вспомнив название группы Бенжамена — «Утроба рока». Забавно было бы снова увидеть их, хотя музыка, которую они играют, мне никогда особо не нравилась. Поэтому в ответ я говорю чистую правду:
— Приду, если еще буду в городе. Я в Бирмингеме ненадолго.
— Пожалуйста, — упрашивает Бенжамен. — Приходи.
Затем неловкое прощание, как обычно в таких ситуациях, — мол, здорово было повидаться, — и спустя минуту я выхожу из магазина, ни разу не оглянувшись. Хорошо, вру: один раз я таки оглянулась. И этого хватило, чтобы увидеть, как Бенжамен тянется к Мальвине (которую он представил мне как, своего «друга» — кратко, в подробности не вдаваясь), показывает ей листовку и что-то объясняет. Их лбы практически соприкасаются над столешницей. А у меня, норовящей побыстрее убраться, одна мысль в голове: «Бенжамен, Бенжамен, за что ж ты так с Эмили, ведь вы прожили вместе целых шестнадцать лет!»
В моей прежней спальне
Сент-Лоренс-роуд Нортфилд
Суббота, 11 декабря 1999 г.
Ночь
Мои скитания преподносят все больше дурных сюрпризов. Последний случился три часа назад, но меня до сих пор трясет. Папа сидит внизу, читает очередной жуткий роман Алистера Маклина. Он не проявил ни малейшего сочувствия. Похоже, счел, что это я во всем виновата. Не желаю дольше оставаться в его доме. Завтра же съеду. Придется заняться поисками жилья.
О том, что произошло, постараюсь рассказать покороче. Мне страшно хотелось увидеться сегодня с сыном. Утром он должен был играть в футбол за школу — выездной матч против команды из Малверна. Я вызвалась подбросить Патрика в Малверн. Отец с крайне недовольной миной разрешил взять его машину.