умерли, гниют и тоже забирают из воды кислород. А чем дышать рыбам? Особенно в глубоких ямах, где они часто лежат слоями? Рыболовы видели, как иногда, как по команде, рыбы медленно поднимаются и опять опускаются, точно освежают в яме затхлую воду. Но время идёт, кислорода всё меньше, рыбы начинают задыхаться, близится замор. Если в это время пешней, ломом прорубить лёд, к проруби первыми сплываются водяные насекомые, за ними задыхающиеся рыбы: окуни, ерши, язи, щуки, плотва, лещи.
Последними являются лини и караси. Рыбы точно обезумели: толкаются, выпрыгивают, их сачком можно подцепить, если не жалко в беде. Чуткие вороны и сюда поспели, бочком подбираются, на людей с пешнями поглядывают: не будет ли им поживы? Кто по доброте, а кто и по соображению — не обезрыбило бы озеро — рыбачить будет негде, прорубь поддерживают, вроде как форточку в душной комнате отворят. Можно её ветками забросать, сверху ещё каким тряпьём прикрыть, чтобы не сразу замёрзла. И подновлять её будет легче, не то что первый раз толстый лёд долбить. Не весело рыбе зимой, и рыбакам подчас тоже. Сколько иной раз лунок продолбить придётся, чтобы на стайку ершей, окуней, а то и плотвиц напасть. Эти, хоть и полусонные, а всё-таки не утерпят, цапнут еду, которая так соблазнительно сама чуть не в рот лезет.
Зато кому холод подо льдом в радость, так это налиму. Усиленно кормиться он начинает обычно по ночам через десять-двенадцать дней после ледостава. В январе, наперекор всем рыбьим привычкам, он займётся самым важным для налимьего рода делом: начинает нерест. А для откорма до чего же удобное время выбрал зимний разбойник: рыбы спят или еле двигаются, выбирай любую на закуску. Он и выбирает. Ночной бродяга, но свет его привлекает. Рыболовы похитрее опускают в лунку лампочку, зажжённую от карманной батарейки, и тут же, на крючке, предлагают ему некрупную рыбку, какая найдётся. Но это не значит, что он от крупной добычи откажется. Однажды девушку послали принести из садка налима, она прибежала в ужасе: «В садке сидит один налим без головы, а два хвоста». Это налим заглотал до половины другого, но одолеть не смог, а выпустить захваченную добычу не в его привычках. Налимы — родители никудышные: икру выметали и тем с заботой о продолжении своего рода покончили. Выжить — задача, которую решать должны сами мальки. Не всех же съедят, хоть их и едят кому не лень — количеством спасаются. При нересте, по одним сведениям, попарно свиваются, по другим — производители, переполненные икрой и молоками, хороводом ползают по камням и гальке, песчаным отмелям, оставляя икру, политую молоками. Икра жидкая, мелкая, желтоватая, просвечивает капелька желтка, от 200 тысяч до миллиона икринок, в зависимости от величины самки.
Лениво ползают по дну толстые рыбины. Льётся жидкая икра, обильно поливается молоками, а самим родителям точно до этого и дела нет. Зато разной рыбьей мелочи — праздник. Ерши, плотва, окуньки тут же налимьей икрой отъедаются. Налимы в нерест аппетит теряют, мелкота под самым носом безбоязненно пирует. Недаром считается, что до промыслового веса дорастает только один процент налимьих мальков.
После нереста налимы уходят в глубокие места. Но идут и на свет костра, шум, звон. Например, на реке Великой (когда не кормятся) их ловят на пятигранный якорёк с кольцом. Дёргают, получается звон. Лов продолжается в январе, феврале, заканчивается в марте.
В лес зимой лучше всего ходить, как солдат на разведку: в белом маскировочном халате с капюшоном. Потому что у лесного народа не только уши, а и глаза острые. У вас два глаза, всего ими не усмотришь, а в лесу глаз много: из-под каждого кустика, с каждого дерева острые глазки смотрят, чуткие ушки слушают.
Тихо. Бесшумно сыпятся с веток искорки инея, точно он один жил в заколдованном лесу. Лес полон интересного: учитесь только ходить тихо, прятаться ловко и смотреть зорко.
Вот над самой головой промелькнула птица и сразу на ветку ёлки. Удивительная, красная, как фонарик, а клюв — половинки наперекрёст. Как таким клювом клевать можно? А пичуга перевернулась на ветке вниз головой, уцепилась за шишку и как примется кривым носом одну за другой чешуйки отгибать, семена доставать. Клёст это. И клюв у него для его работы самый удобный: кривые половинки ловко из-под отогнутых чешуек семена достают, прямым носом никак не удалось бы.
Шелушил-шелушил и скок, порхнул по ёлке повыше и куда-то пропал. Что он там делает?
Ну, я ведь вам рассказываю не о вчерашней своей прогулке. Было это много лет тому назад, и лазила я тогда по деревьям разве немного похуже обезьяны.
Лыжи я на земле оставила, сама тихонько с ветки на ветку, с ветки на ветку, да так и застыла. Ну и чудеса! Красный клёст с криком вспорхнул у самой моей головы, а перед глазами у меня на ветке у ствола гнездо! И так ловко прилажено и замаскировано, что и тут я его еле заметила. А из гнезда, ну просто глаза в глаза, смотрит на меня птичка, и нос такой же кривой, только сама не красная, а желтовато-зелёная.
В следующую минуту она опомнилась, пискнула и из гнезда вылетела, чуть меня крылом по лицу не задела. А в гнезде… лежат четыре птенчика, совсем голенькие, слепые и на меня ротики раскрывают: дескать, дай покушать. А родители так и вьются, так и кричат: «Убирайся, пожалуйста!»
Я, конечно, убралась как можно скорее. Страшно даже смотреть было на несчастных голышей. Лыжи надела, но отъехала не очень далеко, за дерево спряталась и в бинокль поглядываю: не замёрзли бы птенчики без матери. Только она сразу же вернулась и юрк в гнездо. А маленький красный папа ещё немножко поволновался, а потом сел на ветку и запел. Очень у него немудрёная песенка, до соловья, конечно, далеко, но зато соловья когда ещё дождёшься, а этот удивительный певец и сам похож на нарядную ёлочную игрушку, и так весело заливается, слушаешь — не наслушаешься!
Мне показалось, он здорово хвастался, как ловко напугал страшного зверя, что к его детишкам подбирался. А я послушала песенку и тихонько пошла дальше.
Ну разве это не похоже на сказку? Клёсты выводят детей зимой, часто в самые свирепые морозы. Правда, кормят они их очень калорийной пищей: мелко-мелко разгрызают, точно разжёвывают, еловые семена, размягчённые слюной. Сами тоже еловыми семенами питаются. И от этого всё тельце клеста так просмаливается, что мёртвый он не гниёт, превращается в маленькую мумию.
Песенка клёста становилась всё тише и замолкла. Ясно, песнями семью не прокормишь, наверно, маленький отец опять принялся шелушить шишку, готовить еду для птенцов.
С аппаратом или без него, можно и так ведь — душой запоминать, что видишь и слышишь в лесу. Вот так я стояла за кустиком и запоминала душой.
Тишина стояла в лесу удивительная. Казалось, упадёт с дерева сухой листок, что случайно на нём задержался, и то загремит на весь лес. Вдруг я даже вздрогнула, такой разбойничий свист по лесу покатился. Дятел! Вот это кто! Нырком, как всегда, промелькнул между деревьями и не сел, а с лету прицепился к стволу, хвостом в него упирается, точно это у него третья нога, и ну долбить клювом, как молотком: тук-тук-тук.
И сразу же, точно он сигнал дал, в лесу раздалось «пинь-пинь-пинь», и целая стайка мелких пичужек закружилась вокруг дятла: синички разные, поползни, пищуха и королёк-крошка.
Кусочки коры от дятлового молотка так и посыпались с дерева. А синички закружились, ни одного кусочка коры не пропустили, всю насекомую мелкоту, что под ними зимовала, вытащили и склевали.
Дятел, известно, птица серьёзная, такой мелочью не интересуется, добирается до насекомых покрупнее.
У него язык тонкий, на конце шило роговое с зазубринками. В ходы, что насекомые в дереве точат, он язык засунет, жука или личинку проколет и вытащит.
Дятел мне понравился, но я, верно, шевельнулась, и он это заметил. Опять свистнул разбойным свистом, оторвался от дерева и умчался. Летит, точно в волнах ныряет. Синицы кинулись за ним. Вдали ещё раз прозвенели их стеклянные голоски и стихли. И опять я стою, тишину слушаю. Чудесна она, лесная тишина. Как будто и молчит и в то же время тысячью звуков говорит: ухо их не слышит, а душе понятно.
Но в этот раз тишина не вернулась. Зашелестели кусты, и на полянку выбежала кучка мальчуганов. Впереди парнишка лет пятнадцати, остальные помладше. В руках держат сетки и птичьи клетки. Одна клетка белым платком прикрыта.
Я тихонько опять за куст отступила, что, думаю, за компания такая? На что этому взрослому парню малыши понадобились?
Остановились, смотрят в ту же сторону, что и я только что смотрела.
— Сейчас их нипочём не удержишь, — сказал старший и рукой с досады махнул. — Так и будут теперь за дятлом лазить, объедки подбирать. Он им заместо няньки.
— Жалеют? — спросил один, самый маленький.
— Тоже вздумал, — старший на него рукой махнул презрительно. — Болтаешь зря. Айда, ребята, на полянку. Митька тоже, вроде дятла, жалостливый. Кормушку устроил, птичья столовая, говорит. Там у него всякие птицы навадились. Живо чего надо прихлопнем.
— Я щеглёнка хочу, — сказал мальчик побольше. — Сенька, слышишь?
— Там и щеглов… завались, — ответил Сенька великодушно, точно богач, которому своим добром поделиться не жалко. — Митька не ленив. Репьёв насобирал целые веники. На всю зиму. Щеглы их страсть шелушить любят. И ещё рябину.
— А рябину кому? — спросил маленький белобрысый.
— Рябину свиристелям да щурам, — объяснил Сенька. Он в птицах разбирался неплохо. — Они к нам с севера зимовать прилетают. Вовсе дураки доверчивые, сами в ловушку просятся.
— А синицам что? — допытывался белобрысый.
— Им сала кусок на палку гвоздём приколотил. Прицепится синица лапками и ну долбить. Потеха!
— Палку, — опасливо отозвался ещё один мальчик в синей куртке и почему-то оглянулся. — А если Митька этой палкой кому по шее? Он ведь не меньше тебя, а в восьмом уже, а ты — в пятом.
— А тебе до моего класса дела нет, — ощетинился Сенька. — Не в школу пришёл.
Он так зло глянул на него, что мальчик попятился. Это Сеньку успокоило.