Когда придет новый день. Очень прошу помни про детей. Лишнего им не позволяй. только полезное. Цветы поливай. Обязательно.
Утром завтракайте.
Бойся собак. Рано вставайте. Обязательно чистите зубы. Меня не забывайте. А я вас буду любить всегда».
Пётр знал Маринку и понимал, что это какая-то ерунда, она никогда так не разговаривала, и понять, что Маринка хотела этим сказать, не получалось. Решив, что подумает об этом позже, Пётр положил записку в карман пальто и пошел к детям. Надо было проконтролировать домашнее задание и чистоту вещей, не грязные ли шеи у пацанов, а также заготовки к завтраку, обеду и ужину. Семья требует контроля, а после смерти Маринки – жесткого контроля. Он за всех детей в ответе и не может никого потерять.
Глава 10
Как же часто мы ищем причины своих неудач в других людях. Эти нам недодали, эти не поспособствовали, а эти и вовсе препятствовали. И вообще, я ничего не смог, потому что они виноваты, а я бы ого-го. Так легче. Потому что страшно жить, понимая, что именно ты, а никто другой, профукал свою жизнь. Из-за лени, трусости и ограниченности. А так всё замечательно – я жертва, а они все подлецы. Я бы ого-го, просто мне не дали.
– Там, там, там… – повторял Буратино, руки у него тряслись. Он нервно зачесывал обычно спадающие на лицо волосы.
– Прекрати истерить, – твердо сказала Тамара. – Что «там»?
После того как Валера вдруг вылил на странного папу всю правду, что накопилась у него за этот не менее странный день, праздничный ужин продолжился менее напряженно, словно бы он разрезал нить недоговоренности.
Валере было интересно наблюдать за необычными отношениями между этими людьми, чего нельзя было сказать про девушку с мясокомбината. Успокоившись после всего, что на нее навалилось, она откровенно скучала и чересчур налегала на спиртное.
– Там труп, – выговорил наконец Буратино и уставился на сидящих за столом, словно бы они должны были сейчас быстро ему все объяснить.
– Где? – Валера первый пришел в себя и вскочил, готовый мчаться туда, где произошло несчастье.
И тут, вместо того чтобы показать находку, Буратино начал хохотать так, что из его глаз полились слезы, хотя, может быть, и не от смеха, потому что всё это походило на истерику.
– Вы бы видели свои лица! – произнес Буратино, немного отдышавшись. – Я словно попал на тридцать лет назад, в нашу квартиру с зеленым абажуром. Вы знаете, я теперь терпеть не могу зеленый цвет, а особенно свет. Он сразу делает меня грязным, словно бы измазанным толстым слоем дерьма, ну или крови, запёкшейся крови.
Тарик-Буратино упал на пол и там, свернувшись клубком, всё продолжал говорить и говорить. Он уже не смеялся, но, казалось, ему по-прежнему не хватает воздуха, и потому голос звучал хрипло.
– Это что? – тихо сказал Валера Тамаре. – Какое-то представление?
– Тарик – неудавшийся актер, – ответила она, не отрывая взгляда от кривляющегося брата. – Поэтому и устраивает нам периодически вот такие спектакли, преимущественно в пьяном виде.
– Вы мне поверили! – продолжал свою истерику Тарик. Эта нервозность как-то не вязалась с его возрастом, даже с учетом выпитого. Словно бы сорокалетний мужик резко впал в детство. – Ведь вы мне поверили! Потому что я актер, талантливый актер, мне было предначертано играть на главных сценах страны, а вы меня лишили моего триумфа. Вот из-за этого… – Он убрал волосы с лица, показывая страшный ожог, что изуродовал всю правую щеку. – Это всё на вашей совести. Живите теперь с этим и никогда не забывайте.
Валера понимал, что человек пьян, и ему надо помочь. Но только он встал, Тамара очень настойчиво надавила ему на руку, заставляя сесть на место.
– Суждено тебе было сдохнуть на помойке, – грубо сказала она, когда Буратино замолчал. – А папа Петя спас твою никчемную жизнь. Зря, конечно, потому что ты этого не заслуживаешь, ты балласт. Для папы, да для всех нас. Подумаешь, шрам. Во-первых, он у тебя по твоей же вине, а не по нашей, а, во-вторых, не обязательно торговать лицом. Если ты такой гениальный, есть миллион профессий, где твой шрам не помешал бы. Пошел бы учиться на режиссера, оператора, сценариста. Но ведь тут надо прилагать усилия, да? Надо что-то делать. И если не получится, то поражение уже не получится спихнуть на кого-то другого, придется признавать. И что шрам тут ни при чем, и что в своих неудачах виноват ты сам. Куда легче присосаться к успеху Снегурочки и просто считать бабки, пока она пашет, как буйвол. И повсеместно жаловаться на свою никчемную жизнь. А всё почему, потому что ты балласт.
– Конечно, – вновь захохотал Буратино, – я балласт, потому что знаю про вас всё. А знаете ли вы, как трудно быть хранителем ваших грязных тайн? А давайте я сейчас поделюсь интересными фактами о каждом? Уверен, для многих это станет открытием, а особенно для папы Пети. Про тебя, Снегурочка, в первую очередь, про тебя, Царица, тоже найдется подленький секрет. Про тебя, Воевода, и даже про тебя, маленький, всегда положительный Робин Гуд. Давайте, давно уже пора сказать друг другу правду. Пусть я буду первым в нашей семье! Пусть папа Петя узнает про вас всё перед тем, как написать завещание… – Он замолчал, словно понял, что сказал лишнего.
Валера повернулся к папе Пете, но тот словно бы смотрел интересный фильм и не собирался вмешиваться.
– Здесь посторонние, – неуверенно сказал Руслан, оглядываясь.
Мысль, почему его прозвище именно «Воевода», вводила Валеру в тупик, потому как Руслан был явно нерешительным и, возможно, даже трусливым. Он не переставал есть, даже когда Буратино плохо пошутил и даже когда все устремили свое внимание на неудавшегося актера, Руслан не оставил своего занятия, словно бы никак не мог наесться.
– Тогда стих собственного сочинения, оцените! – Буратино сидел посередине гостиной на белом ковре и словно бы выступал перед собравшимися на сцене.
Вокзал – граница меж двух миров.
Из прошлого в никуда,
не терпит дедуля пафосных слов,
Слова для него беда.
Вокзал очень много слышал причин,
Видел немало слез.
Богат или беден, для всех он один,
Скопление глупых грез.
Он разучился жалеть людей,
Не хватит на то сердец.
Устойчивый гомон перронных речей,
Сплелся в один венец.
Вокзал проверяет тебя толпой,
Ароматом родных волос.
Взамен обещает шепот ночной,
Под стук вагонных колес.
Он молча тебя перекрестил,
Скупую слезу смахнул.
Как сына в неведомый мир пустил,
Он любит тех, кто рискнул.
– Рискните же, дорогие мои, наконец!
– Я прошу тебя, прекрати, – сказала Тамара, когда он закончил читать и стал, кривляясь, кланяться.
– Ну ок, семья! – крикнул Буратино и лег на пол. – Тогда давай как обычно. Споём под ёлкой? А, братики и сестренки, ну же! – Он очень грустно затянул, видимо, веселую новогоднюю песню, но в его исполнении она звучала печально:
Праздник зимний к нам идет,
Каждый в мире чуда ждет,
И под елкой притаился дружный хоровод.
Шамаханская царица Буратино не боится,
Смело танцевать к нему идет.
Робин Гуд и Воевода встали в центр хоровода,
Украшая серпантином яркий звездолет.
А Снегурочка под елью, вторя общему веселью,
Песни новогодние поет.
Тамара выразительно взглянула на Модеста и незаметно махнула головой. Валере было странно всё, и даже этот кивок, словно бы сделанный в нужную, давно намеченную минуту.
– Вставай, певец, – громко сказал Модест, тут же направляясь к Буратино. – Хватит тебе на сегодня. Пойдем проветримся или лучше спать ляжем.
Тот неохотно, но всё же поднялся с пола, казалось, у него закончились и силы, и запал на протест.
Когда мужчины уже подходили к двери, папа Петя громко приказал:
– Стой, Робин Гуд, я хочу задать вопрос Буратино.
Собравшиеся вновь все напряглись. Еще минуту назад казалось, скандал закончен, но, видимо, это было не в интересах папы. Валере вообще показалось, что тот словно был доволен выходкой Тарика и с удовольствием наблюдал представление.
– Ты знаешь, кто предатель? – с прищуром взглянув на пьяного Буратино, спросил папа Петя.
Тут даже Валера почувствовал кожей, как напряжение достигло пика.
– Ты правда захотел наконец это знать? – Буратино даже слегка протрезвел. – Через столько лет? Зачем? Думаешь, на том свете с тебя спросят?
Папа не отвечал ему, а только смотрел внимательно и тяжело.
– Я знаю, папа, – усмехнулся Буратино, – и ты знаешь, только верить не хочешь. И мой тебе совет: береги свою новую сиделку, в нашей семье не любят конкурентов. – Он указал на ничего не понимающую Ветту и, оттолкнув Робин Гуда, вышел из комнаты.
– Ну и я, пожалуй, пойду подышу, – еле выговаривая слова, сказала Жанна, поднявшись из-за стола. Но все на нее посмотрели укоризненно, словно бы она опошлила сейчас что-то великое и священное.
– Сядь! – тихо и зло приказал Руслан, по-прежнему не выпуская из рук вилку. Было видно, как ему за нее стыдно.
Не понимая реакции, опьяневшая девушка подняла обе руки, словно бы сдаваясь, и сказала примирительно:
– Хорошо, хорошо, дышу здесь. – И вновь взял бокал шампанского.
Именно сейчас Валера понял, что должен остаться в этом коттедже, с этой странной семейкой именно из-за нее, из-за Жанны, начальницы колбасного цеха, которая попала сюда, как кролик в серпентарий, и даже не понимает этого. Ему почему-то захотелось ее непременно спасти, за что ангел Эммануил был Валерию очень признателен.
Глава 11
Я никогда не понимала фанаток, даже будучи молодой и эмоциональной. Ну, нравится тебе творчество певца, писателя, поэта, в конце концов, так в чем проблема – танцуй под его песни, зачитывайся его книгами, плачь, декламируя проникновенные стихи. Как-то на уровне ощущений я отделяла людей от их творчества. Как показала жизнь, делала