– Надо их развязывать, помоги мне, – сказал Валера.
– Нет, – остановила его Жанна. – Один из них предатель. Кто-то же пустил бандитов в дом?
– Так сиделка и есть предательница, – успокоил ее Валера. – Заметила, ее здесь нет.
Жанна взяла его за руку и провела к дивану, который стоял спинкой к зеркалу, и потому он не мог видеть, что на нем кто-то лежит.
– Вот, – Жанна указала на сиделку. – Я пощупала пульс, вроде спит.
– Когда ты пощупать-то успела? – поразился Валера.
– Ну, когда тех двоих успокаивала, – скромно ответила Жанна. – Если бы я на нее не отвлеклась, то и других бы сделала, – решила она немного похвастаться.
– А как же начальник колбасного цеха? – уточнил Валера. – Вранье?
– Нет, конечно. То работа, а это так, увлечение. Но сейчас главное, кто из них предатель.
Они вновь повернулись лицом к деткам папы Пети, которые продолжали мычать.
– Предлагаю пытать, – заявила Жанна и улыбнулась.
Видимо, в ее крови до сих пор играли пузырьки шампанского, но Валере почему-то показалось, что она не шутит.
– Я сейчас сделаю вид, что у тебя плохое чувство юмора, и просто вызову полицию, – ответил ей строго Валера, и она расхохоталась. – Кстати, где твое платье? Учти, если ты сейчас скажешь, что если бы ты не отвлеклась на сжигание платья, то всех бы победила, у меня будет комплекс неполноценности.
Жанна только рассмеялась в голос.
– И вообще, прекрати постоянно улыбаться, ты глупо выглядишь, – решил ее успокоить Валера. – Давай лучше думать, как нам полицию вызвать. Я сейчас пойду открою дверь и отойду подальше от дома, не думаю, что глушилка большого покрытия, но во дворе, скорее всего, не берет. Ты останешься за старшую.
– Не беспокойся за меня, – все еще улыбаясь, сказала Жанна, – я справлюсь.
– После предложения всех пытать я больше беспокоюсь за пленных, чем за тебя, – заметил Валера.
– Не надо полиции, – вдруг прозвучал усталый старческий голос, и они оба вздрогнули, так как совсем забыли про хозяина дома. – Это я их впустил.
Когда они всей семьей зашли в новый дом, построенный по личным чертежам Петра, то он как хозяин нового жилища вдохнул воздух и даже закачался от удовольствия. Вот здесь они и будут жить своей большой семьей, весело, дружно и счастливо.
Конечно, Пётр изменился и стал другим за последние пять лет. В свои тридцать восемь он чувствовал себя Доном Корлеоне. Богатым, влиятельным мужчиной, которому поклонялись все его дети. Держать их под контролем было всё труднее, но у него сейчас, кроме авторитета, была власть денег, да и что там скрывать, грубая сила охранников, которыми управлял Пётр и которых побаивались и дети, и Ритка.
Вот кто совсем зачах, так это она. После того дня в больнице, который изменил всю их жизнь, Ритка совсем сдала. Она, тридцативосьмилетняя женщина, превратилась в старуху. Перестала краситься и наряжаться, хотя именно сейчас на это и появились деньги. Даже скукожилась, как бабулька, и всё чаще смотрела в пустоту пристальным, печальным взглядом. Обострилось это состояние, когда Пётр запретил ей работать, но это были только меры предосторожности.
Если быть предельно честным, с того самого дня изменились все. Тарик перестал быть веселым Буратино и всё чаще стал напиваться. Сейчас ему было уже почти двадцать два года, но выглядел он плохо. На вид это был сорокалетний мужик со шрамом на лице, который пока отказывались оперировать лучшие пластические хирурги России, а также с огромным шрамом на сердце – вот его, скорее всего, не удастся убрать уже никогда в жизни.
Пётр узнавал в зарубежных клиниках об операции и даже почти договорился, но Тарик уже ничего не хотел. Единственное, что могло оторвать его от бутылки, это Снегурочка. Она поступила в театральный институт на эстрадно-джазовый вокал и частенько пела дома. Буратино иногда с жадностью, а иногда с завистью наблюдал за младшей сестрой, бубня себе под нос: «Не я, так хоть ты на сцену попадешь».
После того дня пять лет назад изменилась и Царица. Она и так всегда была защитницей Воеводы, но тут она словно бы ощутила приближающийся ужас и вцепилась в бедного Руслана своей неуемной хваткой. Ей двадцать один, ему двадцать, и они уже давно целуются по углам, думая, что папа Петя этого не видит, но он всё видит, и он не против. Они чужие друг другу люди, по случайному стечению обстоятельств живущие под одной крышей в одной семье. Жалко, что Тамара однажды поймет, что ошиблась и страх за близкого человека приняла за любовь, но, возможно, папа Петя ошибается, и всё будет у них хорошо.
Модест тоже изменился, но, как казалось Петру, в лучшую сторону. Пятнадцатилетний мальчишка теперь был сильным и накаченным красавцем. После того случая, осмыслив случившееся, он пошел в качалку и усиленно работал над силой мышц, поняв раз и навсегда, что главное в жизни не доброта и любовь к животным, а сила и умение побеждать. По крайней мере, Пётр пытался ему это внушить.
Пётр зашел в свою спальню и, как был, в пальто и ботинках, так и рухнул на огромную кровать.
Как-то всё навалилось – и эти воспоминания о том дне, вдруг преодолев все поставленные Петром барьеры, ворвались в его мысли. Возможно, потому что этот дом был символом того дня, его продолжением.
Закрыв глаза, Пётр, словно в сон, погрузился в зимний день 1996 года.
– Пожалуйста… – Ритка стояла перед Петром на коленях и просила, просила, просила, не давая даже вставить слово. – Пожалей Модеста, прошу тебя. Только об этом прошу.
Они, уже все одетые и заряженные на победу, стояли в дверях, и лишь Ритка, заплаканная и нечесаная, как сумасшедшая повторяла одно и то же:
– Пожалуйста, пожалей Модеста!
– Мамочка, – не выдержав ее истерики и видя, что Пётр еле сдерживается, чтобы не наорать на Ритку, Модест погладил ее по голове, – иди приготовь нам вкусный пирог, как ты любишь, ну тот, с яблоками. Я должен, понимаешь, должен помочь. Мы семья, мы вместе должны быть, как мушкетеры, один за всех и все за одного. Ты не беспокойся, пожалуйста, смотри, как я нарядился. – Мальчишка покрутился, демонстрируя свой камуфляж под маленького ребенка. – Меня не узнать, ведь правда? – сказал он радостно. – А я еще немного коленки согну и спину, смотри, я всего на семь лет выгляжу.
– Сыночка, – произнесла Ритка и стала целовать его в обе щеки. – Прости меня, сыночка, это я во всем виновата, прости меня! – уже с надрывом кричала она.
Тарик, как самый взрослый, оторвал Модеста от матери, и они вышли из дома, закрыв ту на ключ.
У дома разделились на две группы, чтобы не привлекать внимание, и стали петь песню, их теперь семейную песню, про Новый год: «Праздник зимний к нам идет…» Так придумала Царица, чтобы как-то понимать, когда кому вступать и куда. Часы, как ни прискорбно, были не у всех, да и малышня могла запутаться, а тут всё понятно.
Подошли к больнице с разных сторон, пропев песню три раза. Отдышались и, как договорились, опять начали петь сначала.
Камера была одна на входе, так что надо было просто зайти с другой стороны. Тарик ночью ходил, смотрел дырки в заборе, хотел выбить штакетину, но оказалось, что за мусорными баками отсутствуют целых три. Чтобы их не отремонтировали до нужного времени, он аккуратно приставил доски к забору, закрыв нужный им проход.
Вот первая группа в составе Тарика, Царицы и Петра прошла на территорию. Больницу окружал небольшой парк. Летом здесь гуляли посетители, но сейчас, зимой, в восемь вечера аллеи пустовали и казались пугающими. Вход в кухню, куда им нужно было попасть вначале, был со стороны парка. Лампочка над крыльцом оказалась разбита, стоял кромешный мрак, но Царица шла очень уверенно. Открутив решетку над козырьком, они подсадили туда Тарика.
– Ползи как по нарисованному мной плану, – наставляла его Царица. – Я вернусь за тобой, как только впущу Петра. Ну всё, давай.
Пётр очень тихо пел песню и считал, сколько раз уже пропел. Сейчас он первый раз увидел, как переживает Тамара. Девчонка в свои пятнадцать лет вела себя очень уверенно, и только когда Тарик скрылся в вентиляционной трубе, она осознала, что всё по-настоящему.
Потом они пошли к черному ходу, и Тамара начала открывать замок. Хоть Царица и похвасталась, что для нее это пустяки, но замок не поддавался. Пётр даже занервничал, видя, как она мучается, и замолчал.
– Пой! – резко приказала Тамара, и он, опомнившись, продолжил тихо петь, считая, какой раз закончилась песня.
Когда замок был открыт, они не спешили входить. Время не вышло. Если у других что-то пошло не так, их встретит охранник во всеоружии и совсем нерадостно.
Когда Пётр показал дочке количество записанных песен, она поняла, что это их выход, и рука, потянувшаяся к ручке двери, задрожала.
– Я сам, – сказал он и убрал ее руку. – Если всё по плану, жди здесь Снегурочку, Робин Гуд уже должен будет стоять у кухни, и все вместе вызволяйте Буратино. Если нет – беги домой, приводи в порядок Ритку, и пусть идет к Брому просить за нас.
Это был запасной план на случай провала.
Он уже почти открыл дверь, как Царица произнесла:
– Спасибо тебе, что тогда забрал нас из детского дома.
– Ты прекрати прощаться со мной, – ухмыльнулся Пётр. – Я везучий, прорвёмся.
На лестнице было темно. Пётр, очень тихо, стараясь не издавать ни звука, поднялся на один лестничный пролёт и прислушался. За дверью, что вела в коридор с охранником, было тихо. Немного постояв, он выдохнул и приоткрыл дверь. Охранника на стуле не было, а в тонкую щелку двери, ведущей в отделение, выглядывала Снегурочка.
– Ну, ты где был? – прошептала она. – Ты опоздал уже на полкуплета.
Пётр молча направил Снегурочку в нужную сторону, а сам зашел в отделение. Он знал номер нужной ему палаты и направился туда. Из дальней были слышны мужские стоны, кто-то звал медсестру и врача, но Пётр, словно во сне, не реагировал ни на что, продвигаясь в нужную ему сторону, и вошел в палату Брома.