Лапен громко захлопал:
– Отлично, отлично. Вы, Фредерик, не устаете нас удивлять, а заодно радовать своих фанатов, – было не понятно, шутит он или говорит всерьез. – Надо же, десять минут, и новый хит…
– Завидное качество, между прочим, – Форт тоже аплодировал. – Не всем доступное.
Лапен встрепенулся, услышал что-то личное и, подобно кобре, приготовился атаковать.
Мария Стафф посмотрела на него колко, зашипела:
– Дидье…
Кутюрье смотрел с ненавистью, тяжело и жгуче, неохотно перевел взгляд с невозмутимо царствующего Форта на Марию Стафф, процедил.
– Угомони своих выкормышей, Мария. Иначе я за себя не отвечаю…
Мария улыбнулась холодно:
– Никто за тебя не отвечает, дорогой. Поэтому пусть эта перепалка будет воспринята, как недоразумение… А господа репортеры, если не хотят потерять аккредитацию на шоу, удалят эту сцену из записи… Александр, подведите наконец итоги сегодняшнего этапа. Кто еще покинет шоу помимо Валери Герен и Тибо Менара.
Притихшие дизайнеры поняли одно – в судейском стане идут нешуточные разногласия.
«Интересно, кто с кем против кого дружит?» – озадачился Степан, выслушивая вердикт: сегодня шоу покинул Брэндан О’Кейн.
Грегорио Пас Фернандес не спал. Медленно переходил из комнаты в комнату, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить жену. Свет и телевизор не включал по той же причине.
Ждал.
Кирилл О́зеров писал, что сегодня первый конкурсный день, первый показ. Или, как там у них, у дизайнеров, говорили, – дефиле. Даже слово какое-то девчачье, вертлявое и легкомысленное. Грегорио поморщился, недовольно повел широким плечом и врезался в косяк. Тихо чертыхнулся. Вышел в кухню, плотно притворил за собой дверь.
Подумав, включил свет и щелкнул чайником. Мягкий желтый свет над столешницей осветил его хмурое небритое лицо, темные завитки на груди. Жесткие, совсем как у сына, черные волосы, тяжело упали на виски.
Татьяна с ним не разговаривала. Вакуум в душе и в голове, обида и растерянность компенсировались информацией о сыне. Почти три тысячи упоминаний в Сети за месяц. Он почти знаменит, его сын. Как оказалось, обладатель гран-при крупного творческого конкурса и Кубка мэра. Статья в журнале «X-Style» – выходящего печатным тиражом в 15 тысяч экземпляров и трехмиллионной аудиторией сайта (а Грегорио со свойственной ему дотошностью проверил и это) назвала его сына главным открытием года. А интервью модному изданию Ellis Грегорио изучил со всей предвзятостью: вопросы, конечно, банальные до зевоты, а вот отвечал его сын виртуозно, ярко, без заискивания с аудиторией, умно́. «Мода сегодня – средство выражения индивидуальности, – писал его сын. – Дизайнер сегодня – психолог и творец».
«Ишь ты, психолог и творец», – Грегорио повторно пробежал глазами интервью.
Чайник клацнул и затих.
Григорий еще раз взглянул на экран сотового, на этот раз с раздражением и грустью. Мысленно отругал Озерова за медлительность, встал и достал с верхней полки кухонного гарнитура громоздкую кружку с толстыми глиняными стенками и массивной ручкой. «Кружка для плохого настроения», – как называла ее, смеясь, Татьяна.
Сунул на дно пирамидку с плотно скрученными чайными листиками. Залил кипятком. Тонкий аромат, напомнивший о давно покинутой родине, щекотал ноздри, разжигая внутри огонь сожаления. Горький. Терпкий. Прилипчивый. Замешанный на чувстве вины.
Взгляд упал на небольшой прямоугольный листок, тонкий, хрусткий и желтоватый. Придвинул его к себе и еще больше нахмурился. Листок принесли сегодня вечером. Заставили расписаться в получении. Повестка Степану в Следственный комитет, на завтра.
Григорий вздохнул. Помешал ложкой чай, втянул пряный аромат, прислушиваясь, как под сердцем растекается тревога – верный признак грядущей катастрофы.
Экран сотового мигнул принятым сообщением. Григорий схватил трубку, активировал приложение.
Пять фото, короткое видео – худенькие до прозрачности модели на подиуме, босые и трогательные. Следом сообщение: «Это его коллекция. Я в этом ни черта не понимаю, но все говорят, что круто». И следом еще одно: «Прошел в следующий этап».
Странная смесь раздражения, разочарования и гордости растекалась по венам, медленно заполняя Грегорио. «Прошел в следующий этап», – перечитал. И понял, что гордости больше, чем всего остального.
Озеров выслал новое сообщение: «Он у тебя с фантазией. Я перед показом туфельки его моделек пообломал – случайно услышал от помощника режиссера, что твой Степка выступает последним. А он, видишь, выкрутился и на коне остался. Может, зря парня гноби́шь?». Грегорио нажал кнопку «ответить», курсив послушно замер в начале строки. Набрал сообщение – резкое, гневное. Стёр. Тут же набрал новое – короткое и уклончивое. Стёр опять. Озеров отозвался: «Понял. Можешь не корчиться. Но имей ввиду – ты гад. И сын тебе этого не простит, в следующем этапе мне придется действовать жестче. И это, Пас, будет на твоей совести».
«Переживу», – отбил Грегорио и отключил экран.
Тревога скреблась в груди все сильнее, выцарапывая из нее уверенность.
Глава 11. Первая кровь
После оглашения результатов первого тура, вышли на палубу – хотелось дышать полной грудью и кричать, раскинув руки словно крылья. Степан в самом деле, подобно птице, расправил плечи, покрутил головой, стряхивая усталость и напряжение с плеч, сделал несколько мощных махов.
– Уфф, – выдохнул. – Ну и денёк.
Ангелина улыбалась, снисходительно покосилась на молодого дизайнера, встала рядом. Руки скользнули по прохладному пластику бортика, погладили ребристую поверхность.
– Обратил внимание – Оливия хотела, чтобы Форт обеспечил охрану участников и коллекций, но все-таки промолчала…
– Брр, – парень еще раз тряхнул головой, будто большой лохматый пес, сдул с лица выбившуюся темную прядь. Привычным движением подтянул хвост резинкой. – Да ее и так потрепал Форт с Крейгом, не до того… Но вопрос поднять, конечно, надо.
– Сам поднимешь?
Степан облокотился на поручень, на мгновение задумался, посмотрев за линию горизонта.
– Нет, – отозвался решительно. – Вокруг меня и так много суеты. Как сказал Гете: «Живейшие и лучшие мечты в нас гибнут средь житейской суеты»… Нет. Это без меня.
Он глубоко вздохнул, посмотрел за борт. Море ловило первые оранжево-розовые блики заходящего солнца. Чайки крикливо вились у пирса, с любопытством наблюдая за человеческой толчеей. Над волнами витал терпкий запах свежести и свободы.
– Пошли Валери провожать, – Ангелина оттолкнулась от бортика, шагнула к лифтам.
Они спустились на нижнюю палубу, нашли Валери и Тибо уже у турникета – оператор как раз завершала оформление их документов. Рядом скучал сотрудник портовой службы в униформе с красным крестом на эмблеме. Тибо, в плотном корсете, с рукой на перевязи, сидел в коляске и понуро поглядывал то на возвращавшихся на борт пассажиров, то на сотрудника медслужбы. До отправления «Жемчужины морей» оставались считанные минуты. Валери, наоборот, щебетала и взахлеб пересказывала ему приключения последних дней и первого конкурсного тура. При появлении Ангелины и Степана, махнула им рукой, бросилась навстречу:
– Стеф! Я так рада, что у вас все получилось! – новости на корабле разносились быстрее компьютерного вируса.
Степан чмокнул ее в щеку, обнял за плечи:
– Твоя коллекция понравилась Лапену, – сказал главное.
Валери замерла, перестала дышать. Рот округлился, глаза почти вылезли из орбит. Она по-рыбьи хватала воздух, не в силах вздохнуть.
– Дыши, – засмеялся Степан, похлопал по плечу. – Геля не даст соврать – выделил в числе трех лучших коллекций. Правда, Гель?
Ангелина кивнула.
– О-о! Тибо-о, – выдохнула, наконец, француженка. – Ты слышал? Я смогла удивить самого Дидье Лапена…
Дизайнер мрачно ухмыльнулся:
– Я тебе и говорю – зря снялась с конкурса… Могли б еще побарахтаться.
Отвернулся обиженно. Девушка упрямо нахмурилась:
– Не начинай. Мы уже все обсудили, – Валери выпрямилась, поджала губы. Но лишь на мгновение, чтобы уже в следующее, схватив Стефана и Ангелину за руки, обнять их. – Будете в Париже – а вы там обязательно будете, я вам это желаю, а то, что я желаю, непременно сбывается. Так вот… будете в Париже, пойдем вместе в кафе Лора́н. Это плавучий кораблик на Сене, и там делают лучшее в мире фондю. Специально для больших и дружных компаний, – она захохотала. – То есть для нас!
Стремительная, яркая, естественная, Валери зарядила своим смехом так, что, простившись с ней, на душе стало пусто и зябко, как становится пусто и зябко, когда заходит солнце.
– Что, пойдем ужинать? – Предложил Степан, еще вглядываясь в удаляющиеся фигуры Валери и Тибо. – А то мы и так опоздали.
Они в самом деле опоздали. Пробрались, нырнув под стойками операторов, устроились на свободные места, и, втянув шеи и наклонившись к центру стола, прислушались, о чем шла речь.
Говорила Мария Стафф. О предназначении кутюрье, о моде и счастье быть признанным. И еще о Судьбе гения. Она особенно выделила это слово, явно вкладывая с него особый смысл.
– Гений одинок, – говорила она. – На Олимпе всего одно место. Даже те, кто пришел сегодня вместе с вами, останутся в тени. В вашем будущем им не окажется места.
Ангелина тайком взглянула на помощников участников проекта – все как один с вопросом посмотрели на своих напарников. Те, как один, подбадривающе кивнули. «Каждый думает, что эта чаша его не коснется, – понимала она. – И каждый будет обманут».
Вероятно, Валери окажется в тысячу раз права: уйдя с проекта, она сумела сохранить то, что ей было важно – отношения и совместное будущее с Тибо.
А что ждет она, Ангелина? Девушка уставилась в пустую тарелку: золотые блики светильников отражались в белом глянце.
Мир моды не особенно ее привлекал – слишком в нем душно и тесно. Слишком жаркая зависть и тяжелы й до угара прессинг. Всегда быть впереди – то еще наслаждение. Всегда придумывать что-то новое, революционное. Всегда оставаться на грани. Каждая ошибка – минус в карму.