10 августа. В писательскую организацию приехал Степан Васильевич Чер- вонюк и привёз мне 150 экземпляров моего романа «До выстрела». Хорошо издан, в красивой суперобложке, 350 страниц, тысячный тираж. Пришёл Николай Коняев. Мы вчетвером, вместе с женой Степана Васильевича, отметили выход книги армянским коньяком. Первую рюмку подняли в память о сыновьях Степана Васильевича. Вскоре Коняев ушёл. Мы поехали к вдове Олега Червонюка — Ие, на Свечной переулок. Купили арбуз, хризантемы, коньяк, куру-гриль, что-то к чаю. Пришли в квартиру, которую когда-то купил и отремонтировал Олег. Красиво, уютно, ничего лишнего. Посреди комнаты — огромный диван — «углом». Лера — дочка Ии и Олега — сейчас с бабушкой в Крыму. Говорили об Олеге, Серёже, о книге и особенностях её написания. Прежде всего, о скудости материалов-воспоминаний. Бывшие коллеги, друзья Олега, по неизвестным мне причинам оказались крайне скупы на информацию. Будто что-то скрывали, а может, глуповаты, не могут воедино связать прошлые события и своё понимание сути того, что происходило. Многое пришлось додумывать, а точнее, писать «из себя». Но, кажется, Степан Васильевич и Евдокия Андреевна довольны книгой. Доволен и я. Сколько раз хотелось бросить работу над нею, потому как постоянно чувствовал, как она сопротивляется, не хочет «писаться». Однако чувство преодоления и спортивный азарт взяли верх — дописал. И сам подивился, сколь точна поговорка «Дорогу осилит идущий».
Домой вернулся около полуночи. А тут сюрприз: мои вернулись с дачи. Приехали принять ванну и передохнуть от дачной жизни.
11 августа. Утром, не успел явиться в Комарово, как позвонила Галина и сказала, что разговаривала с вдовой Радия Погодина Маргаритой Николаевной и та напомнила, что через пять дней Погодину исполнилось бы 80 лет. Попросила меня связаться с директором Областной детской библиотеки Майей Сергеевной Куракиной, которая готовит радиопередачу о Погодине, и 16-го числа принять в ней участие.
Читал свой роман «До выстрела». Написано плотно, связно и — в целом — о жизни. И смерти. Всё ведём разговоры, как в наше новое время бедствуют старики. Но в ещё более бедственном положении молодые…
12 августа. С утра Дом творчества заселили подростками — от 12 до 17 лет. Нормальные дети: прилетели с магнитофонами, гитарами, с какими-то особенно звучными трещотками. Сказали, что на 3 дня. В коридорах вопли, хохот и грохот. Невозможно выдержать, и я отправился домой. Вовсе не из протеста или обиды на детей. Просто нет настроения.
16 августа. Сегодня Радию Погодину исполнилось бы 80. Его и Фёдора Абрамова я считаю лучшими прозаиками всего ленинградского периода. Художники. Погодин до своей неизлечимой болезни был отдан детям, а когда заболел, писал повести для взрослых, но и в них было что-то от детскости, от изначального узнавания мира. Рядом с Погодиным и Абрамовым я бы ещё поставил Алексея Толстого, Ольгу Форш и Юрия Германа. А дальше нужно думать. Дальше Михаил Пришвин, но он не ленинградец. К сожалению, эти светлые литературные имена всё реже звучат в скудной на таланты постперестроечной жизни.
В середине 90-х наша писательская организация предложила администрации Санкт-Петербурга установить мемориальную доску на доме, где жил выдающийся русский писатель, герой Великой Отечественной войны, полковой разведчик, кавалер двух орденов Славы, двух орденов Красной Звезды, ордена «Знак Почёта», ордена Отечественной войны, обладатель Международного диплома имени Г.Х. Андерсена, лауреат Государственной премии РСФСР Радий Петрович Погодин. Нам тут же ответили, что установить мемориальную доску не позволяет положение, по которому такая акция проводится не ранее чем по истечении 25-летнего срока после смерти героя. Хотя мы знаем немало примеров, когда не только этот простой знак, но даже памятники устанавливались лицам, заслуги которых значительно скромнее, и не дожидались 25-летнего срока. Ещё хорошо, что писательская общественность Санкт-Петербурга и сотрудники Ленинградской Областной библиотеки добились присвоения ей имени Радия Погодина.
Недавно мы в нашем издательстве «Дума» выпустили новую книгу писателя «Река» на средства, выделенные Издательским советом Санкт-Петербурга. Три десятка экземпляров и небольшую сумму денег передали Маргарите Николаевне, вдове Радия Петровича. За несколько дней до этого, пока она ходила в магазин, грабители взломали дверь её квартиры, унесли что смогли, теперь дверь нужно было менять, и деньги ей пришлись как нельзя кстати.
Позвонил ей — болеет, теряет слух и зрение, один глаз ей зашили, другим плохо видит. Но обрадовалась звонку, пригласила нас с Галиной в гости, и мы приехали к ней на Васильевский остров, привезли с собой угощение и вино. Подивились ухоженности и чистоте квартиры, увешанной живописными картинами Погодина. На одной — две черепахи возле горы арбузов, некоторые из них расколоты и обнажили свою внутреннюю красную суть. На другой картине — жираф, пытающийся войти под низкую городскую арку. Примитивизм, но красочный, тёплый. То же самое и на других картинах.
Года через два-три нужно вернуться к вопросу о мемориальной доске.
26 августа. Минск. Приехал к маме. Разговаривать трудно, она плохо слышит. Меня узнала, но не верит, что мне шестьдесят пять. Сказала, что я старик.
— Нет, мама, пока я твой сын, стариком быть не могу, не имею права.
— Ну да, я же старше тебя на двадцать шесть лет. Это я старуха. Загостилась я, пора домой.
Я сказал, что она дома: ухоженная, досмотренная. А что касается «дома», то там мы все окажемся, не надо торопиться.
— Ай, сынок, человек живёт, пока чем-то занят. А какая у меня жизнь, если я ничего не делаю? Не дай бог никому. Скорее бы попрощаться со всеми и в путь- дороженьку.
Меня, как, наверное, всех, смущают слова о смерти, особенно когда их произносит кто-то близкий. Стараюсь найти другую тему, и часто удаётся «поменять пластинку».
— Да, мам, чуть не забыл. Ты раньше умела толковать сновидения, может, и теперь объяснишь, что значит мой сон. Приблизительно, раз в три-четыре года во сне я оказываюсь голым на улице. Мне стыдно, неловко, закрываюсь руками, бегу дворами и даже еду в троллейбусе, представляешь! Люди смотрят на меня, иные отворачиваются, кто-то посмеивается, а я просыпаюсь и долго переживаю своё состояние. К чему бы такое?
— Живёшь не по правде, может быть, что-то скрываешь от жены. Живи так, чтобы нечего было скрывать.
— Но не может же душа быть нараспашку? Что-то должно оставаться личным, до чего никому нет дела?
— Тогда не удивляйся и не гадай, что тебе такое снится.
Дома у Аврутина встретился с Алесем Мартиновичем, Сергеем Трахимёнком, Александром Соколовым. Говорили о Президенте Лукашенко. У моих белорусских друзей есть понимание, что он сохраняет в стране всё лучшее, что было при советской власти.
Одно из отличий советской страны от нынешней России в том, что наша прежняя страна была страной коллективов, с коллективной идеологией, моралью и строгим отношением к труду как мерилу всех вещей. И гениальным по своей простоте и доступности лозунгом: «Кто не работает, тот не ест». Нынешняя Россия — страна групп и группировок, в которых мерилом являются деньги. Совсем другие люди. Подменённые. Их неозвученный лозунг: «Деньги есть — можешь не работать».
11 ноября. Петербург. Должен был состояться очередной арбитражный суд, но заседание перенесли на 19 января. Это уже 4-й суд. Первые три окончились неудачей для КУГИ. Судья Дудина сказала мне: «Иван Иванович, делайте что-нибудь, подключайте журналистов, общественность. Что же Вы проблему с вашим помещением взвалили только на меня?!»
Я поблагодарил её, но не стал объяснять, что все свои возможности в отстаивании нашего помещения мы исчерпали. Вплоть до встречи с губернатором. И никакого толку. Есть неузаконенная линия на развал творческих союзов.
Вместе со мной были поэт, капитан первого ранга Борис Орлов и прозаик, бывший таможенный генерал Валентин Аноцкий. Генерал высказал предложение выкупить у города помещение по его номинальной (не рыночной) стоимости. Он ездил в Гос. Думу, разговаривал с депутатом Валерием Драгановым о наших проблемах. Тот обещал помочь, а для этого подыскать спонсора.
Если бы такое удалось, возможно, руководителем писательской организации мог бы стать Аноцкий.
Скоро отчётно-выборное собрание, а я всё ещё не вижу будущего руководителя. Те, кто могут, не хотят. А тех, кто рвутся возглавить писательскую организацию, близко подпускать нельзя.
От переизбытка забот и постоянных стрессов, кажется, сойду с ума. Живу один. Полная депрессия, не могу написать ни строчки. И эти записи поверхностные, без проникновения в суть происходящего. Ещё никогда я не принадлежал себе так мало, как сейчас.
Живу памятью. Когда не пишется, лучше всего вспоминать… Помню: около 30 лет назад, когда на Лентелевидении создали фильм-спектакль по моей повести «Пробуждение», после просмотра первой серии ко мне подошла француженка (Аннет или Жаннет, она стажировалась по переводу русских фильмов на французский) и с некоторым сожалением сказала: — «Иван, не кажется ли вам, что вы в своей стране, в своих книгах и кинофильмах придаёте слишком большое значение теме войны и военных событий?» — «А вы у себя?» — «Нет, — сказала она, — мы во Франции если и показываем войну, то стараемся делать это легко, даже весело». — «Ну да, — сказал я, — как воевали, так и показываете».
Моя Аннет-Жаннет словно бы обиделась, а после второй серии сказала: «Я подумала и поняла: да, есть разница в нашей и вашей войне. У вас, наряду со взрослыми, воевали дети, а у нас нет. Поэтому ваши фильмы грустные». Тогда я назвал ей одного французского мальчика-воина — Гавроша! И она рассмеялась.
Мы потом с нею встретились ещё раз, когда фильм показали по телевидению. Она была одета в белую кофту с длинными рукавами и в чёрный костюм-комбинезон. Лицо без косметики, и, наверное, поэтому она казалась моложе своих 27 лет. Я думал, Аннет-Жаннет будет опять говорить о фильме, но она задала неожиданный вопрос: «Иван, вы женатый человек?» — «Ну да. А почему вы спросили?» — «Так, — сказала она. — Мне кажется, у вас в стране все мужчины женатые». — «А у вас?» — «Нет, у нас много холостых, и они не хотят жениться». — «Так заставьте», — сказал я. — «Но как это сделать?» — «Проще пареной репы: поманите пальцем понравившегося вам мужчину и спросите: «Родимый, у тебя паспорт с собой? Тогда пойдём распишемся!»