— Спасибо за такое уточнение, — сказал Кузнецов. — Но каково должно быть наше решение?
— Полагаю, нам следует исходить из данности раскола, — сказал я. — Не наша вина в том, что они расколоты. И не нам определять, кого принимать в МСПС, а кого нет. Принимать нужно и тех, и других. И выразить своё отношение таким образом: «Мы не раскалываем вас, за вами полное право воссоединиться, и тогда в МСПС вы будете представлены одной писательской организацией. Но пока организаций две, считаем, что каждая из них может быть членом МСПС».
Ф. Кузнецов после моего выступления рассказал, как ещё в советское время Нил Гилевич жаловался ему, что книги, издаваемые в Беларуси на белорусском языке, почти не пользуются спросом. «С этим нужно что-то делать, как-то исправлять такое положение», — говорил он. Но как исправлять, он не знает.
— А действительно, как исправлять? — спросил Кузнецов.
— Очень просто, — сказал я. — Писать по-белорусски так же хорошо, как писали в девятнадцатом веке русские писатели по-русски. Тогда весь просвещённый мир будет читать белорусских писателей не только в переводах, но и в подлиннике.
— Неплохой совет, — кивнул Кузнецов. — Стало быть, лишь советом он и останется.
С приёмом так и постановили и в тот же день наше решение объявили писателям Беларуси и Абхазии. И предложили им готовить документы на вступление в МСПС.
После секретариата В. Бояринов попросил меня зайти с ним в кабинет Кузнецова и там состоялся короткий, но важный для меня разговор. Кузнецов сказал:
— Когда Сергей Владимирович Михалков узнал, что вы в Москве, он попросил нас поговорить с вами. И предложить вам одну из руководящих должностей в МСПС, а именно — возглавить аппарат МСПС.
Бояринов добавил:
— От себя скажу, что сегодня в Москве мы не видим писателя, которого можно было бы рекомендовать на такую должность.
— Если вы согласны, — сказал Кузнецов, — мы поставим об этом в известность Сергея Владимировича и вопрос будет решён.
Лишь на мгновение вспомнил я данное самому себе обещание больше никогда не становиться литературным функционером, но мне это предлагали хороший русский поэт Владимир Бояринов и Феликс Кузнецов, которого я знал многие годы как талантливого учёного-литературоведа, исследователя творчества Михаила Шолохова. И не только они, но и Михалков.
— Ставьте, — сказал я.
Бояринов пошёл в бухгалтерию узнать, возможна ли моя будущая зарплата. Пока его не было, мы с Кузнецовым говорили о Петербурге, о «Пушкинском Доме», о его директоре Николае Николаевиче Скатове, который совсем недавно по состоянию здоровья вынужден был уйти с этой должности. И там сейчас накаляются страсти в спорах о будущем руководителе этого всемирно известного Института.
Вернулся Бояринов, бухгалтерия сказала — да.
25 января. Встретился с Валерием Г аничевым. Показал ему копию протокола отчётно-выборного собрания СПб писательской организации, на котором вместо меня избран Борис Орлов. Ганичев болезненно поморщился — ему уже звонили «доброжелатели» и весьма негативно отзывались о личности Орлова.
— Не поторопились вы с ним? Нам звонят и пишут ваши писатели, что и груб он, и заносчив, и ни с кем не считается.
— Я не знаю, Валерий Николаевич, кто вам звонил и писал, но, при всех недостатках, у Орлова есть одно несомненное достоинство — он чистоплотен. Русский морской офицер-подводник, капитан первого ранга, хороший поэт и, я убеждён, справится. После флота на протяжении многих лет он был главным редактором «Морской газеты», и я не назову ни одного питерского писателя, который бы не печатался в ней.
— Да, но там военная дисциплина, там проще. А здесь каждый писатель — адмирал.
— Будем помогать. И вас лично прошу поддержать его.
Я рассказал о вчерашнем секретариате в МСПС, о предложении Кузнецова и Бояринова. Г аничев (несколько смущённо) стал говорить о том, что «мы тоже как-то планировали просить вас помочь нам здесь, в Союзе писателей России». Поинтересовался, какую зарплату мне собираются назначить. Я сказал — десять тысяч. «Да, — кивнул он. — У нас вы получали бы вдвое меньше».
Я вспомнил, что мне звонил первый секретарь СП Беларуси Аврутин, и спросил у Ганичева, известно ли, кто едет в Минск.
— Ещё не принято решение, так как у белорусских писателей много проблем, — сказал он. — Но если ехать, нужно точно знать, какую линию нам вести. И с кем разговаривать, чтобы не усугублять положение.
Я повторил то, что вчера сказал на секретариате в МСПС. Кажется, Ганичев разделяет мою точку зрения.
26 января. Позвонил В. Бояринов, сообщил, что Сергей Михалков рад моему согласию.
— Теперь нужно собрать секретариат, — сказал он, — и на нём утвердить ваше новое назначение.
«Когда же они соберут секретариат, если он только что прошёл?» — подумал я. А Бояринову сказал, что сегодня уеду в Петербург и, как только завершу дела, вернусь в Москву.
27 января. Петербург. Несмотря на то что я уже три недели не живу дома, звонки в питерскую квартиру следуют один за другим.
Звонил Юрий Красавин — благодарил (уже не в первый раз) за премию «Ладога» имени Александра Прокофьева. Эта премия по моей инициативе была учреждена Союзом писателей России и правительством Ленинградской области. В 1996 году в своём выступлении на выездном пленуме правления СП России в Омске я высказал предложение следующий пленум провести в Санкт-Петербурге, и пленум поддержал меня. Готовясь к нему, я в разговоре с Ганичевым и Лыкошиным обмолвился о том, что многие регионы имеют свои литературные премии, но их не имеют ни Питер, ни Ленинградская область. Учитывая, что знаменитый русский советский поэт Александр Прокофьев родился в Волховском районе, на Ладоге, следовало бы учредить премию его имени. И назвать: «Литературная премия «Ладога» имени Александра Прокофьева». Ганичев и Лыкошин обрадовались такой идее. Ганичев сказал, что посоветуется с В. Распутиным, В. Беловым и В. Крупиным и, возможно, осуществит с ними поездку в Петербург, где встретится с губернаторами Владимиром Яковлевым и Вадимом Густовым. Меня он попросил заранее переговорить с руководителями города и области и выяснить, готовы ли они принять писателей в ближайшее время.
Мне удалось довольно легко войти в контакт с обоими, и, к моей радости, Яковлев и Густов выразили заинтересованность в такой встрече. И вскоре мы с Глебом Горышиным встречали Ганичева, Распутина, Крупина и Белова в Питере, на Московском вокзале.
Обе встречи с губернаторами города и области состоялись в один день — благо здание областного правительства находится рядом со Смольным. Оба руководителя, словно сговорившись, подробно рассказывали нам о городских и областных делах, о планах на будущее и проблемах экономического порядка, которые приходится преодолевать с большим трудом. И тот и другой не забыли при этом сказать, что им хорошо известны имена посетивших Петербург писателей и они готовы пойти навстречу в решении возникших вопросов.
С Яковлевым договорились о проведении Пленума. Причём для его как формальной, так и неформальной части предоставить Смольный. И спустя три месяца на Пленум в Санкт-Петербург приехали более 150 русских и российских писателей, цвет современной литературы. К сожалению, произошла досадная накладка. Сроки проведения Пленума по просьбе Председателя Верхней палаты Федерального Собрания России Егора Строева пришлось перенести, чтобы писатели могли участвовать в Международном экономическом форуме, который должен пройти у нас на две недели раньше. Г аничев не смог отказать Строеву, и Пленум приурочили к форуму. Но в связи с громадным наплывом участников форума мы лишились гостиницы в Питере и были вынуждены поселить писателей в оздоровительном профилактории «Ольгино», что хоть и недалеко от города, но не совсем удобно. К тому же участия писателей в работе форума тоже не случилось — там решались вопросы, не совсем близкие литературе. Некоторые писатели жалели об этом — не удалось послушать выступление Президента Беларуси Лукашенко. Как нам сказали, ему участники форума аплодировали почти четверть часа.
Писатели остались довольны работой Пленума, шутили: «Смольный взят! Теперь дела в стране пойдут на поправку.»
Звонила Г. Максименко — заручилась моей поддержкой издания журнала «Творчество юных».
Звонил Игорь Кравченко — у него проблемы с литфондовской дачей.
Звонил Владимир Скворцов — привезёт мне свой журнал «Невский альманах», чтобы я показал его в Москве. Сказал, что в субботу в выставочном зале правительства Ленинградской области состоится представление свежего номера «Невского альманаха». Собирается пригласить Анатолия Аврутина из Минска для вручения ему Диплома и подарка; просит, чтобы и я был.
Звонил из Минска Аврутин, спросил, буду ли я 5-го в Петербурге. Я сказал, едва ли, а ему посоветовал приехать за наградой. Он отказался, заявив, что без меня ему в Петербурге делать нечего.
В пятницу приехал в писательскую организацию и, официально уволившись, привёл в порядок трудовую книжку.
2 февраля. Переделкино. Вечером поселился в Старом корпусе. На улице — 18 мороза, а в номере, наверное, плюс 16, не больше. Я много раз останавливался в этом номере. Чисто, светло, удобная постель, диван, кресло, письменный стол, стул, ковровая дорожка, шкаф, тумба, телефон. В советское время наш телефон был связан со всей страной, со всем миром. Ныне же позвонить можно лишь администратору, бухгалтеру и в другие номера этого корпуса. Да, ещё раковина с холодной и горячей водой. А больше ничего и не нужно, живи, думай и работай.
Позвонил домой — там порядок. Читал присланный из Англии роман «Смутьян» Веры Калашниковой. Она живёт в Англии и пишет об Англии. Ужас что за страна, у неё нет будущего (судя по книге). Если в Англии демократия, то это бессовестная демократия. По крайней мере, так в книге.
3 февраля. После завтрака снова взялся за «Варваров». Название рассказа придётся поменять, м.б., назову его «Цена». И содержание так себе (один мой знакомый, прочитав его, сказал, что чеховский «Вишнёвый сад» лучше). Но пишу. Знаю по опыту, что почти всё, пока пишется, выглядит неважно. Не зря девиз всех портных: «Неготовую вещь дураку и клиенту не показывай!».