На юбилее мы были с Галиной. Она сказала, что вечер удивительный — ни слова в осуждение прошлого нашей страны, ни слова о героях с портретов, а только о творчестве, о поэзии.
20 ноября. Ко мне в кабинет пришла Турсунай, попросила помощи в проведении запланированного нами в ЦДЛ вечера «Пушкин — Абай».
Я похвалил её за вчерашнее пение.
— Что вы, Иван Иванович, это произошло потому, что я забыла очки. И не могла прочитать ни послание юбиляру Союза писателей Казахстана, ни собственное стихотворение в переводе Михаила Синельникова.
— Видите как? Хорошо, когда у человека есть запас, — сказал я.
22 ноября. Несколько дней назад завершили показ «Тихого Дона», у которого, на мой взгляд, не было режиссёра. Не знаю, почему создателем фильма называют Сергея Бондарчука, — не его это работа, по крайней мере, не такая, как его другие фильмы. И дело даже не столько в подборе исполнителей, сколько в скудости событий и плоскости их подачи. Удался Дон, его берега, воды, небеса над ним. Но ведь всё это существует и без фильма! Есть и другие маленькие удачи, в их числе — исполнитель роли отца Григория. Всё остальное натужно, неестественно, словно бы не по роману. Нет смысла сравнивать этот фильм с фильмом Герасимова — там жизнь, любовь, борьба; там мировой сдвиг, трагедия великого народа. А здесь — мелкие интрижки, да и те как будто невсерьёз. Не зря Герасимов просил Бондарчука при его жизни картину не снимать. Бондарчук и не снимал.
Вместе с тем правильно сделали, что выпустили и показали. Полезно для опыта: кто будет делать новый фильм по «Тихому Дону», обязательно учтёт все удачи и недостатки предыдущих картин. Я же с ещё большей симпатией и ностальгическим чувством вспоминаю геров из фильма Герасимова — Аксинью (Элина Быстрицкая), Григория (Петр Глебов), Наталью (Зинаида Кириенко), маму Григория (Елена Максимова). И подступает чувство жалости к ярким, красивым людям, брошенным в хаос жизни, в пекло Гражданской войны. Испытываю глубокое уважение к изумительной женщине, актрисе Элине Быстрицкой. Она одна из тех, кто в перестроечное время, когда многие её коллеги побежали за невесть откуда взявшимися властями, чтобы лизнуть им задницу и лишний раз поскулить, как им было плохо в советскую эпоху, сохранила чувство собственного достоинства и благодарность стране, в которой стала народной артисткой Советского Союза. Господь Бог увидел это и сохранил ей на всю жизнь красоту.
26 ноября. Пока Галина и Ольга готовили ужин, мы с внучкой вышли погулять. Направились к школе. У хоккейной коробки увидели нескольких родителей с детьми. Маша сразу устремилась к ним, а ей навстречу, раскинув руки для объятий, бросилась девочка в красном пальто, ровесница или чуть старше. Я думал, радуется новой подружке, а вышло иначе. Эта несмышлёная кукла укусила Машу за щёку, и Маша от неожиданности и боли медленно опустилась на землю.
Отец девочки закричал: «Ах ты дрянь! Я тебе покажу кусаться, ты уже не первый раз!» — и ударил её ладонью по губам.
Я остановил его: это дети, у них всякое бывает. Что-то ещё говорил, но папаша меня не слушал. Дёргал дочку за руку, тащил к выходу и называл собакой.
Дома при свете увидели у Маши на щеке две красные дуги от зубов. Ночью она проснулась, показывала место, которое укусила девочка, и жаловалась.
29 ноября. 15 часов. При ресторане, что работает на арендуемых у МСПС площадях (директор Гагик), открылось «Литературное кафе». Руководство и сотрудники МСПС приняли участие в этом торжестве. Ждали, что явится неформальный глава арендуемых у нас помещений — известный криминальный авторитет Аслан Усоян (Дед Хасан). Но не явился, у него много других важных дел. Дед Хасан — особая статья. Его я ни разу не видел, однако речь о нём, а также о некоем азербайджанце Давыдове часто заходит в приближённых к денежным средствам кругах. Если действительно со временем всё тайное становится явным, то есть смысл немного подождать. А там — узнаем.
На открытии кафе выступали: Гагик, Кузнецов, Бояринов. Тосты, речи, здравицы. Много пафоса, хвалы в адрес Гагика, восхищения его деловыми качествами и стремительной разворотливостью. Никто не вспомнил, что когда-то в этом помещении находилась церковь. Теперь кафе, хотя бы и «литературное».
Мы с Салтыковой и представительницами нашей бухгалтерии сидели в небольшой нише, чуть в стороне от основного зала. Я не собирался выступать, ощущая некую брезгливость к тому, что происходит. Но Салтыкова попросила сказать несколько слов или прочитать стихи, чтоб, уж если кафе «литературное», наше нахождение здесь имело хоть какой-то смысл.
Я начал с иронии — предложил открывающемуся кафе дать название. Например, «У музы». И создать специальный портрет женщины, якобы музы. Гости, занятые едой и питьём, не слушали. В большей степени для гостей нашего стола, чем для других, я прочитал первое пришедшее на ум стихотворение Глеба Горбовского:
Ты всё пытаешься объехать, опередить, обколесить,
обескуражить, — вот потеха: ведь не догонишь, волчья сыть.
Твои очки, твоя гримаска — лишь тучка пыли на глаза…
За что не любишь, мой прекрасный, ведь я такой же клоун сам?
Мы все уйдём домой с манежа.
Желтеет свет, угрюмей львы.
Аплодисменты реже, реже и троекратное — увы.
30 ноября. Вместе с Бояриновым и Кузнецовым провел встречу с группой молодых украинских писателей. Они, пока сидели в приёмной, между собой разговаривали по-русски, а после с нами — по-украински. Мы уважительно отнеслись к их желанию быть «особенными», во-первых, потому, что нам украинский понятен почти как русский, а мне, белорусу, он досконально понятен. Во-вторых, не каждый день тут услышишь мягкую украинскую речь (хотя с фонетикой у наших юных украинских друзей немалые проблемы). И, несмотря на их ершистость, идущую не от особенностей характера, а от тумана, который напустили им «незалеж- ники», мы тепло поговорили о жизни, о проблемах в экономике и в литературе.
Их ершистость, по-видимому, проистекает из давно и постоянно ведущейся антирусской пропаганды. При этом в головы юных и не только юных украинцев втюхивают мысль, что русский язык — это язык врага, оккупанта, «хозяина». И якобы незнание русского языка, его игнорирование делает тебя свободнее и культурнее, а значит, полезнее твоей Родине. Хотя для Родины, как я думаю, важнее не то, на каком языке ты говоришь, а что конкретно ты для неё делаешь. Но это так, между прочим.
Вспоминаю выездной секретариат Союза писателей в Крыму, в 2000 году. Встречались русские, белорусские, украинские и крымские писатели. Беседовали об издательских, переводческих, литфондовских проблемах. Были встречи с жителями Крыма. Одна из них — на всемирно знаменитом винном предприятии «Массандра», что рядом с Ялтой.
С нами провели экскурсию по подвалам, где покоятся гигантские бочки с вином. Познакомили с энотекой, в которой хранится около миллиона бутылок с коллекционным коньяком и вином различной степени выдержки — есть и двухсотлетней! Потом состоялась встреча с одним из главных специалистов этого сложного и красивого дела, доктором биологических наук, профессором (к сожалению, забыл его имя). Он рассказывал историю предприятия. Рассказывал по-русски. Не забыл упомянуть традиции и отметить успехи. Указал причины снижения качества вин, поступающих в торговлю (девять бутылок из десяти — подделка), всё, несомненно, было интересно каждому из нас — пьющему и непьющему.
Поведал он нам и несколько казусов из жизни предприятия. Один из них — как перед исторической встречей Горбачёва и Рейгана в Рейкьявике «Массандре» было предписано поставить к их столу несколько десятков коллекционных бутылок вина. Обещали полностью расплатиться за столь дорогую продукцию. Но ни Горбачёв, ни те, кто проводили эту встречу, не расплатились. Перед руководством предприятия встал вопрос — как быть?..
Вдруг в самом интересном месте рассказа мы услышали громкий голос:
— А що вы размовляетэ нэ на дэржавной мове? То нэ констытуционно!
Наступила неловкая пауза. Я оглянулся. Чуть позади меня, в правом ряду сидела женщина с розовеющим лицом и гневно смотрела на профессора. Писательница из Киева. Мы видели её и раньше. Среднего роста, с тонкими ногами, узким тазом и большой грудью, кареглазая, суетливая, она и на прежних наших встречах занимала непримиримую позицию. Утверждала, что никакого объединения писателей не может быть, а имущество Литфонда надо поделить так, как оно поделено «нэзалэжнымы дэржавамы».
Вначале смутившись от неожиданного окрика, профессор скоро пришёл в себя и, не теряя самообладания, сказал:
— Извините, мадам, я знаю четыре европейских языка, в их числе украинский. Но сегодня, учитывая международный уровень нашей встречи, я разговариваю на языке международного общения — на русском. Надеюсь, он понятен всем здесь собравшимся. В том числе, полагаю, и вам. А если вы хотите послушать на дэр- жавной мове, останьтесь, продолжим.
Карие глазки дамы часто-часто замигали и застыли в неподвижности. Похоже, их владелица осталась довольна: и профессора приструнила, и русским продемонстрировала своё к ним отношение. После этого как-то быстро завершился наш разговор и всех пригласили в дегустационный зал.
В первый же день, когда мы только приехали в Крым, нас ещё на вокзале опросили, кто когда родился. Мы думали, это чисто таможенный, пограничный интерес. Оказалось, нет. После дегустации на прощание нам вручили по бутылке вина урожая года рождения каждого из нас. Мне достался «Мускат» урожая 1940 года, то есть 60-летней выдержки. Кажется, впервые в жизни я оценил преимущества своего возраста.
Нашу главную встречу мы тогда провели в знаменитом Ливадийском дворце. Вёл её председатель Крымского парламента Леонид Грач. Разговор шёл на русском. Но здесь уже дама с карими глазками не мешала.
Теперь, беседуя с молодыми украинскими писателями, мы договорились, что они пришлют нам свои произведения хоть на русском, хоть на украинском языке, и мы постараемся опубликовать их в альманахе «Дом Ростовых». А если потребуется, то и перевести.