4 декабря. Декабрь шагает по Москве, а зимы всё нет. Шесть-семь градусов тепла, зеленеет на газонах и в Москворецком парке трава. На деревьях и кустах набухают почки. Одну веточку я принёс после пробежки домой — распускается. Погода бьёт прежние рекорды теплых зим. Многие выражают недовольство, я тоже в их числе: Марии купили роскошные сани-снегокаты, а снега нет.
Итак, какие же слова сегодня произносит Мария? Мама, папа, деда, баба, дядя, тётя, пока, пятый (этаж), блябли (яблоки), Галя (бабушка и плюшевая собака), Боа (Боря — плюшевый поросёнок), па (пить), пака (шапка, тапки), Ня (Маня, Ваня). Немного, но каждое слово она произносит со смыслом, что не всегда получается даже у взрослых.
5 декабря. Волнующее, необыкновенно привлекательное вторжение ёлок в город — скоро Новый год. Ёлки меняют своё обличье и сущность — всё больше фабричного изготовления, неестественно пышных и зелёных. Так в 70–80 годы прошлого столетия (и по наши дни) возникла мода на дешёвые искусственные шубы для женщин и мужчин. Неприхотливая, но хорошая мода, если представить себе, сколько, благодаря ей, осталось живыми симпатичных пушистых зверьков. И ёлок тоже.
7 декабря. Телевидение, радио, газеты много говорят и пишут о битве под Москвой 65 лет назад. Битве, которая объяснила миру, что фашистов можно лупить в хвост и в гриву. Её нельзя назвать решающей, но люди в Советском Союзе и в других странах обрели надежду на то, что фашистская чума будет побеждена. Именно с декабря 41-го наших воинов, всех советских людей можно считать Святым Поколением Победы.
И почти ни слова о другом юбилее — трагическом. 15 лет назад в Беловежской пуще, в Вискулях три Иуды — Ельцин, Кравчук и Шушкевич — подписали соглашение, которым объявляли о ликвидации СССР. Произошло это 8 декабря 1991 года. Почему была выбрана Беловежская пуща? Наверное, потому что боялись: вдруг страна восстанет и призовёт к ответу трёх пьяных отступников. Тогда и вертолёт в кустах, и граница рядом — скок и в безопасности. Впрочем, нет, они не Иуды, гораздо хуже. Иуда, осознав, что он сделал, повесился. А эти живут. Да ещё пытаются доказать, что правильно поступили. Выпивоха Ельцин совсем не чувствует себя предателем. Живёт припеваючи, ордена получает — то от церкви нашей, по идее долженствующей славить право, то из рук Президента Латвии. Резвится, играя в теннис и в политику.
Вспоминаю 1989 год, осень. Дом писателя имени Маяковского в Ленинграде. Белый зал. Более 250 писателей собрались вместе. Ждём Ельцина. Тогда много о нём говорили: оппонент Горбачёву, борец против льгот и привилегий.
Я, секретарь партбюро, дал задание своему заместителю по идеологии, прозаику Константину Курбатову, чтобы он позвонил в Москву Ельцину и пригласил его на встречу с писателями. Ельцин приехал, опоздав более чем на час. Оказывается, был в Выборге, встречался там с будущими избирателями. На сцену вышел не совсем трезвый. Долго копался в карманах, доставал какие-то бумажки.
До сих пор считаю себя виноватым за ту встречу.
И всё-таки можно поставить ему один плюс за то, что, не дожидаясь перевыборов, передал власть Путину. Далеко не всё получается у его правопреемника, но есть надежда, что получится. Есть, есть надежда.
15 часов. Конференц-зал МСПС. Творческий вечер поэта Владимира Бояринова. Выступали В. Гусев, Л. Котюков, Ф. Кузнецов, Н. Переяслов, И. Го- лубничий. Я тоже сказал несколько слов, напомнив строки его стихотворения «Молчание», где даны четыре времени, четыре эпохи: эпоха Сталина, оттепель шестидесятых, перестройка, предварительные итоги — наши дни.
Ах, что за музыка звучала,
Когда Ахматова молчала!
Прости им Бог! Увы и ах,
Пером писавших правил страх.
Потом пришла пора эстрады,
И чувства светлого кастраты,
Разинув рты, рванулись в бой,
Всецело заняты собой.
Вослед пришла пора остуды,
И забубённые Иуды,
Сменив обличье и места,
Рядиться стали под Христа.
Ах, что за музыка звучала,
Когда Ахматова молчала…
В огромном зале гаснет свет,
Открыты рты, а звука нет.
Немало поэтов убеждают нас, как они любят Родину, родную землю, отчий дом. Они кричат о своей любви, а я им не верю. А Бояринову верю:
Не ради нас — грядущей жизни ради напишут дети в синие тетради, в усердии дыханье затая, они напишут: «родина моя…»
И суть не в том, кто выведет ровнее, а чтобы слов тех не было роднее!
Хороший получился вечер. Поэтический. А застолье обошлось без спиртного. Правда, и угощение почти не тронули.
11 декабря. В начале своей литературной деятельности я думал о той радости, которую испытаю, когда люди станут читать мои книги и высказывать своё к ним отношение. Я думал, соберу их всех как-нибудь за праздничным столом, будем вести разговор и радоваться друг другу, что мы встретились — писатель и читатели. Но по жизни всё выходило иначе, и наше собрание было столь же недоступно, как объективное отношение критики к тому, что ты сделал. Я видел, как часто громко превозносились вещи слабые, а то и вовсе бездарные только потому, что в них было что-то против страны, против русских, против славянского единения. Политика лезла из всех щелей такого «произведения», не стесняясь показывать всю свою наготу. Литература как политика — самая гадкая из всех литератур.
Никогда не понимал поэтов, когда они со стоном признавались, как трудно им писать стихи, и требовали к себе повышенного внимания, уважения за «каторжный» труд и любви за верность избранному делу. Таким хочется сказать: «Что ты мучаешься? Ну, брось, раз так трудно». Это как если бы человек поднял шкаф над головой и, вытаращив глаза, стонал: «О, как мне тяжело!» Да опусти ты его, милый, что ты держишь? Нет, не опускает.
Кому дано, тому не трудно. Или трудно, но преодолимо. Например, птице — летать, а рыбе — плавать.
Мария упорно учится говорить. Произносит много звуков, которые пока что похожи не на речь, а на птичьи голоса — от жаворонка до соловья.
Читал ей книжку. Она прервала меня, пошла в свою комнату, принесла другую, «Сказки Пушкина», забралась ко мне на колени и показала — читай! Начал «Сказку о попе и о работнике его Балде». Прочитал, и тут она несколько раз повторила:
— Бал-да, Бал-да.
Попросил, чтобы она сказала — собака. Она — ав-ав.
— Скажи: со-ба-ка.
— Ав-ав.
— Скажи: ба-ка.
— Бака.
— Скажи: собака.
— Ав-ав.
Такого декабря я не припомню. Скоро Новый год, а температура плюс 8. Может, на самом деле глобальное потепление?
18 декабря. Готовил обращение Михалкова к делегатам съезда Союза писателей Беларуси и своё выступление на съезде. Как много нужно сказать!
В том и трудность. Много раз начинал писать — всё не то. В голове — то, а на бумаге выходит не то. Если не получится, придётся выступать без бумажки, что плохо. Потому что заранее подготовленный текст, во-первых, включает в себя именно суть и смысл выступления, во-вторых, предельно организует выступающего. Выступая без «бумажки», можно легко сбиться и упустить то, что необходимо сказать. Бумага — друг мысли и почти всегда — жертва воды, её беречь надо.
Галина, Ольга и Мария собираются в Петербург, у них уже есть билеты на поезд. Саша на машине отправится 30-го, либо со мной, либо без меня. Вернусь из Минска, приму решение.
Ночью написал своё выступление. Длинно вышло, но это ли беда!
На работе Ф. Кузнецов передал мне «Положение о премии Союзного государства Беларуси и России в области литературы и искусства». Предложил ознакомиться и подумать — кого будем выдвигать? При этом напомнил, что у меня есть книга «Открытый ринг».
— Подумаю, — сказал я.
19-21 декабря. В среду вечером с Белорусского вокзала отправился в Минск вместе с Голубничим и Барановой-Гонченко. Где-то в другом вагоне едут Куняев и Казинцев.
Ночь не спал, только иногда в полудрёме проводил час-полтора, но это не сон. Всё думал о грядущем Новом годе, о своих планах, о премии Союзного государства и напоминании Кузнецова, что у меня есть «Открытый ринг». Ну да, большая книга, в которой как раз о жизни и людях России и Беларуси, Ленинграда и Минска, моих родных там и тут. Если те, кто присуждают эту премию, увидят мою книгу так же, как многие критики, которые писали о ней в различных изданиях, то могут. Тем более что я по жизни своей принадлежу двум народам, двум государствам. Итак, решаюсь, а там посмотрим.
В Минске на вокзале нас встретили Анатолий Аврутин, Сергей Трахимёнок, Георгий Марчук, а также теле- и радиожурналисты. После короткого знакомства и ответов на вопросы нас пригласили в автобус и повезли в гостиницу «Беларусь». Хорошо, что у каждого отдельный номер.
Анатолий Юрьевич остался у меня. Я попросил его прочитать текст моего будущего выступления и, пока он читал, позвонил своей племяннице Светлане — дочке моего двоюродного брата Петра и двоюродной сестре убитого в Абхазии московского поэта Александра Бардодыма (об этом немного позже). Будучи студенткой журфака БГУ, она приезжала ко мне в Ленинград, гостила у нас. И потом мы с нею встречались несколько раз в Минске — на Первом сойме (съезде) белорусской шляхты, на юбилее Ф. Богушевича. Но вот уже лет 15 мы с нею не виделись. Оказывается, она вышла замуж, у неё маленький сын, а работает она обозревателем аналитического журнала «Мастерская». Обрадовалась моему звонку. Сказала, что я могу увидеть многих наших родных, если приеду на сороковины со дня смерти Валентины, жены моего двоюродного брата Сергея Сабило. Я записал адрес и пообещал: «Буду!»
В дверь постучали. Я открыл и увидел своего давнего знакомого, поэта М.
— О, какие люди, какие события! Я узнал, где вы расположились, и решил вас навестить, если вы, конечно, не против, — начал он, собираясь шагнуть в номер, но я придержал его, чтобы не помешал Аврутину читать, и мы с ним вышли в холл, присели на диван. Минуту или полторы молча разглядывали друг друга. Последний раз мы виделись, когда он приезжал ко мне в Ленинград, в конце 80-х. Постарел, обзавёлся морщинами и сединой, отпустил остренькую, пепельного цвета бородку, но глаза прежние, быстрые, готовые к смеху и к печали. Тогда он приезжал ко мне в хлопотах об издании своей книги стихов — то ли в «Советском писателе», то ли в Лениздате. Но страна всё глубже погружалась в дрыгву (трясину) перестройки. Никто никому не хотел быть обязанным, никто не держался за слово, за данное обещание, и дело с книгой у него сорвалось. Прожил он у меня три дня и уехал в расстроенных чувствах. А ведь как рассчитывал выпустить свою очередную книгу не в Беларуси, а в России. Да ещё в Ленинграде! Утверждал, что в Минске притесняют русских писателей, почти не печатают, не издают. — «Нужен закон, по которому русскоязычные авторы могли бы издаваться на равных с белорусскими». — «Я думаю, такого закона никогда не будет, хотя бы потому, что редактору или издателю не важна пропорция, важен талант», — сказал я. «Ну, какой может быть талант у писателя, который тщится что-либо создать на несуществующем языке!» — усмехнулся он.