Поучителен сам метод работы Надежды Константиновны. Она составляет список лиц, которые могут помнить что-то о конкретном событии, городе, времени. Сохранились подробные записи Надежды Константиновны, с кем и по какому вопросу должен состояться разговор. Уже для того, чтобы составить такой список, надо было быть в курсе всех партийных дел, надо знать каждый день жизни Ильича. И впоследствии эту ценность воспоминаний Крупской будут отмечать все рецензенты. Приступая к рассказу о жизни в Кракове, Надежда Константиновна намечает следующий план бесед, кого и о чем надо спросить: "…Крыленко: где он жил в Польше, когда к нему приезжала Инесса, когда приехал в Краков после этого? Был ли на допросе Малиновского? Был ли на какой-либо конференции?..
Муранова: Когда он к нам приехал первый раз? Когда приехал вместе с запоздавшим товарищем? Кто это был? От кого он слышал о провокации? Сталина спросить: Его ли письмо, опубликованное в сборнике "Из эпохи Звезды и Правды". Был ли он один раз в Кракове только? С какого по какое время работал в "Правде"?"[57]
Первый выпуск воспоминаний вызвал многочисленные отклики. Она получала письма со всех концов страны. Друзья делали свои замечания. Иногда ее упрекали в некоторой сухости воспоминаний. Они с Владимиром Ильичей считали, что нельзя выносить на общий суд внутреннюю, личную жизнь. И никогда не вмешивались в личную жизнь других. А теперь в книге разве можно рассказать о всех их радостях и горестях, о том, что пережито вместе за три десятка лет! И она пишет в основном об их работе, о деле, которому были отданы годы.
В ответном письме старому другу — М.М. Эссен Надежда Константиновна пишет:
"Вы пишете, что досадно, что воспоминания слишком скупы. Это говорят многие. Может быть, это происходит потому, что писать воспоминания эти мне очень трудно. У меня двойственное чувство. С одной стороны, мне кажется, что писать их надо, а с другой — мне кажется, что Ильич был бы недоволен тем, что я пишу их. Потому, думаю, и пишется скупо. Да и мешает мне моя жизнь! Я буквально с утра до позднего вечера без всяких перерывов занята просвещенческой своей работой, не могу никак из нее вырваться. Думаю использовать в этом году отпуск для писания воспоминаний".
Но далеко не всех устраивали ее воспоминания. Были люди, которые сочли себя обиженными. Те, кто боролся против Ленина в годы эмиграции и поверил в правильность его политики после победы Октября, считали, что ни к чему вспоминать их ошибки, они пытались приукрасить, затушевать свою позицию в тяжелейшие годы борьбы Ленина за партию. Так, на ее воспоминания откликнулся оскорбленный Л.Е. Гальперин (Конягин). Ему показалось, что Надежда Константиновна подчеркнула его колебания (хотя он позднее, после 1904 года, стал классическим примиренцем). В своем письме Гальперин даже сказал, что не был близок с Владимиром Ильичем и товарищеский, дружеский разговор, о котором пишет Крупская, вряд ли был возможен. Ее ответ — образец партийной принципиальности, твердости, непримиримости и вместе с тем это живая картина обстановки в Женеве после II съезда партии.
"…Иногда мне кажется, что мне, может быть, не следовало бы писать свои воспоминания — они часто обижают людей.
Но, с другой стороны, теперешняя молодежь, да и не молодежь только, совершенно не знают того, что происходило до 1905 года, да и настоящего облика Владимира Ильича они не знают. Конечно, много времени с тех пор утекло и ошибки возможны, но я пишу только то, что почему-либо врезалось в память. У меня плохая память на даты, я плохо помню фамилии, но зрительная память у меня довольно сильная; вспоминая какое-нибудь событие, я прежде всего вспоминаю, где кто стоял, у кого какое выражение лица было и т. д. Благодаря зрительной памяти мне удалось восстанавливать такие мелочи, которые выясняли и некоторые даты. И вот разговор мой с Вами я помню весьма отчетливо. Мы сидели днем перед непокрытым столом в кухне нашего Сешероновского дома.[58] Я сидела лицом к плите. Вы — под прямым углом, спиной к двери. Я отлично помню, какое у Вас было выражение лица. Ваши слова были, конечно, не официальным предложением, а простым выражением настроения. Вы пишете, что у Вас с Владимиром Ильичей никакой близости не было. Это верно. Владимир Ильич очень мало с кем был близок, если под близостью считать известную интимность, но мы оба с ним считали Вас близким товарищем. Поэтому разговор на подобную тему вполне мог иметь место. Совершенно зря считать Владимира Ильича чуждым самых естественных чувств. Он был до чрезвычайности привязан и к Засулич, и к Аксельроду, и к Потресову, и к Мартову, и особенно к Плеханову. И поэтому разрыв с ними был для него чрезвычайно тяжел. Не пойму, что тут худого, и разве разрыв с людьми, с которыми много и так глубоко связывало, может тяжело переживаться только жалким, несчастным интеллигентиком? Не так это, Лев Ефимович. Конечно, это не мешало нисколько смеяться, шутить и проч. Я прекрасно знаю, как чувствовал себя тогда Владимир Ильич. А главное, не видать тогда еще было, из-за чего идет драка, — и это было хуже всего. Николай Александрович Алексеев (Лондонский), с которым Владимир Ильич тогда переписывался, рассказал мне, что в одном из своих писем Владимир Ильич писал ему: "Период нравственного изнеможения, которое я испытывал после съезда, кончился", что как нельзя лучше подтверждает мое описание.
Заседание Лиги (заграничная Лига русской революционной демократии, которую меньшевики собрали в октябре 1903 года в Женеве. — Авт.) Вы вспоминаете неточно: это был сплошной скандал, насчет лояльности меньшевиков и проч. говорить прямо-таки чудно… Все было рассчитано на то, чтобы нервы Плеханова не выдержали. Какая уж тут лояльность.
Давно это было все. Вот, когда Вы приехали, не помню. Помню только, как я старательно агитировала Вас при первом нашем знакомстве в парке Ариадна…"
Читая это письмо, отчетливо видишь, как тесно была связана жизнь Ульяновых с общественным, как она была пропитана духом борьбы за победу рабочего класса. Отношения к человеку нельзя было оторвать от его политической позиции. И незаживающими ранами стал разрыв с теми, кого долгие годы знали и любили как друзей-единомышленников.
Да, Крупская пишет свои воспоминания аргументированно и строго. Она рассылает через Институт Ленина рукопись целому ряду товарищей. Она учитывает их замечания, благодарна за встречные рассказы и воспоминания. Но всякая попытка "подчистить" ее воспоминания, придать им другую окраску независимо от того, кто пытается "поправить" книгу, встречает с ее стороны резкий и достойный отпор.
И она ничего не изменяла и не подчищала. Каждая строка ее книги — это строка жизни, часть ее сердца. Она не может не вызвать ответного душевного отклика. Пожалуй, наиболее характерны письма Алексея Максимовича Горького, который пишет Крупской из далекой Италии: "…сейчас кончил читать Ваши воспоминания о Владимире Ильиче, — такая простая, милая и грустная книга. Захотелось отсюда, издали пожать Вам руку и — уж право, не знаю, — сказать Вам спасибо, что ли, за эту книгу? Вообще — сказать что-то, поделиться волнением, которое вызвали Ваши воспоминания".
Ее обрадовали эти строки. Она смущенно читала строки и другого горьковского письма, посвященные непосредственно ей: "А по поводу того, что мне "что-то не понравилось" — говорю Вам со всей искренностью: это — неверно…
Нет, дорогая Н.К., Вы не могли "не понравиться" мне, потому что у меня есть к Вам совершенно определенное чувство искреннего уважения и симпатии. Таких, как Вы, стойких людей — немного. Ну, что же я буду говорить Вам лестные слова. Вы и сами хорошо знаете, как труден и великолепен был путь Ваш, как много потрудились Вы в деле революции".
И она тут же отвечает ему:
"Дорогой Алексей Максимович, не могу Вам сказать, как рада была Вашему письму, Знаете, Владимир Ильич очень любил Вас, и потому мне Ваш отзыв особенно дорог. У меня странное чувство бывает, когда я пишу свои воспоминания. С одной стороны, мне кажется, что я должна рассказать рабочим, молодежи все, что помню об Ильиче, а иногда у меня шевелится такое чувство, что Ильич, может быть, был бы недоволен моими воспоминаниями, он так мало говорил о себе. Когда Вы приехали, мне ужасно хотелось поговорить с Вами об Ильиче, попросту, по-бабьи пореветь в Вашем присутствии, в присутствии человека, с которым Ильич говорил о себе больше, чем с кем-либо. Да постеснялась, по правде сказать, да и показалось мне, что чего-то Вам во мне не понравилось.
И вот, читая Ваше письмо, я чувствовала, что у меня камень какой-то с души свалился. Особенно рада была тому, что мои воспоминания вызвали у Вас ряд Ваших воспоминаний об Ильиче. Я их много раз перечитывала. И все вспоминалось мне — я раз уже писала Вам об этом, — как Ильич в последний месяц своей жизни отыскал книгу, где Вы писали о нем, и велел мне вслух читать Вашу статью. Стоит у меня перед глазами лицо Ильича, как он слушал и смотрел в окно куда-то вдаль — итоги жизни подводил и о Вас думал. Посылаю Вам книжку, которую я писала эту зиму: "Что говорил Ленин о колхозниках", — я много раз ее переделывала, посылала на проработку в одну коммуну Рязанской губернии, в женактив в одну деревню Калужского округа, а сейчас не имею мужества ее перечесть; может, что не так написала".
Она глубоко уважала Горького-писателя, ей был близок и дорог Горький-человек.
В сентябре 1930 года она пишет Горькому:
"Дорогой Алексей Максимович, после Вашего письма о моих воспоминаниях об Ильиче потянуло меня продолжать их, но в сутолоке повседневной работы трудно это делать. Работы невообразимая уйма, людей до черта не хватает, все аппараты у нас стоят дыбом, нервничают все здорово, снизу насчет всякий учебы напирают до невероятности, интереснейших вещей без конца — и ни на минуту не удается оторваться от жизни. Знаете, было такое стихотворение: "в устах живых ищу уста, давно немые, в глазах — огонь давно угаснувших очей". И вот вся эта ключом кипящая жизнь для меня переплетается с воспоминаниями об Ильиче, все себе представляю, как бы он реагировал на тот или иной факт, как бы посмотрел, что бы сказал. Зашла как-то делегация рабочих из Ивановской области — ко мне часто пр