Клементину слушал ее очень серьезно.
— Я приглашаю тебя в ресторан, — сказала Клара. — Мы поужинаем, поговорим, отпразднуем сегодняшний день.
— Отпразднуем, — согласился Клементину. — Нам есть что праздновать.
— Вот и я так думаю, — закивала Клара.
— А что, сеньора Анжела Видал, которую мы с тобой повстречали, твоя хорошая знакомая? — осведомился Клементину.
— Можно сказать, подруга, и даже близкая, — рассеянно ответила Клара, потому что они уже сидели за столиком, и она внимательно изучала меню, хотя и без меню прекрасно знала фирменные блюда этого уютного местечка.
— Если она твоя близкая подруга, — сумрачно проговорил Клементину, — то, значит, ты меня больше не захочешь видеть.
Клара недоумевающе взглянула на него. Она никак не могла взять в толк, о чем он ведет речь.
— Клара, я не врал тебе, но многого не рассказал, — проговорил сурово да Силва, и было видно, что слова даются ему с трудом.
— Я тебе тоже много чего не рассказывала, — отозвалась она, а про себя подумала: «И не расскажу».
— Может быть, и у тебя много тайн, — сказал он с вздохом, — но ни одна из них не сравнится с моей.
— Ты женат, — догадалась Клара, и сердце у нее упало.
— Был. У меня две дочери, они уже взрослые.
— А жена? Ты с ней развелся?
— Я убил ее, Клара. Застукал с двумя мужиками и убил. Меня судили и дали мне двадцать лет. Я отсидел и вышел. Потому мне и работу никто не дает.
Клементину все выпалил, и ему, как ни странно, стало легче. Зато Кларе... Такого удара она не ждала, это был удар ниже пояса.
— А почему ты мне сразу не сказал? – спросила она тихо.
— А почему сказал сейчас?
— Потому что хочу, чтобы ты все узнала от меня, а не от своей близкой подруги. Я приходил к ней, просил работу и заполнил анкету. В ней все написано черным по белому.
— Извини, мне надо выйти, — сказала Клара.
Ей нужно было побыть одной, собраться с духом, справиться с истерикой, а так хотелось закричать в голос, рыдать, биться головой о стенку. Но она справилась. И они даже вполне пристойно поужинали фирменными блюдами в уютной обстановке. И Клара довезла Клементину до дома и даже сказала: «До свидания», хотя ни о каких свиданиях не могло быть и речи. А потом еще выслушала все, что говорила ей Марта, у которой, наконец, нашлась минутка, чтобы высказать все свои волнения.
— Я не могу быть спокойной, — говорила Марта, — потому что у тебя с юности тяга к опасным подонкам.
— Я изменилась, — сказала Клара, — человек, с которым я встречаюсь сейчас, необыкновенно высоконравственный, честный и работящий.
В ее тоне прозвучала такая горькая ирония, что Марта только и сказала:
— Боже мой! Боже мой!
Но и она поняла, что Клару лучше оставить в покое. Только у себя в комнате Клара дала себе волю и до рассвета проплакала. Клара плакала, а Клементину ругался. Он ругался с Аженором, отводя душу за все случившееся в этот дурацкий вечер. Ему показалось, что все злые силы ополчились против него. Злые? А может быть, добрые? Как бы там ни было, но именно в этот день Аженор наткнулся на тайничок Клементину, где он прятал все, что нужно для… Чего? Фейерверка? Взрыва? Ведь когда-то он был первоклассным пиротехником. И сейчас снова экспериментировал с взрывчатыми веществами, пугая Жаманту. Жаманта охотно рассказал бы «крестному» — так он называл Аженора — про «бум-бум», которые устраивает Клементину, но он боялся. Жаманта всего боялся, всех боялся, разговорить его могла только Сандра. Перед Сандрой он млел и не мог ей ни в чем отказать, а она еще и угощала его рюмочкой-другой, после чего он разбалтывал ей все секреты. Навели на этот тайник Аженора Куколка и Агустиньо. Им все не давали покоя отцовские сто тысяч, выигранные в лотерею. Вот и на этот раз они шарили по всем углам, ожидая, что, может быть, повезет. И были уверены, что повезло, потому что, сунув руку в шкаф, на дальней полке обнаружили сверток — бумажный, шуршащий. Но это были всего-навсего заметки о торговом центре Башня. Братья плюнули с досады, но Аженор, покопавшись и обнаружив еще и взрывчатку, посмотрел на все иначе.
Для начала он хорошенько отругал двух лоботрясов, которые только и знают, что занимаются глупостями.
— Идиоты! Что я, сумасшедший, чтобы свои деньга в дурацком шкафу хранить?! — орал он. — Я припрятал их в надежном месте, не чета этой лачуге, этому проходному двору!
Он костерил и ругал на все корки двух младших, чтобы отбить у них охоту лазить куда ни попадя, потому что вмиг сообразил, что его старшенький задумал недоброе, и мало того, что сам снова сядет в тюрягу, но еще и всех их под монастырь подведет. Аженор не хотел окончить свои дни в тюрьме, он ее как огня боялся. А эти дураки наткнутся на заначки Клементину, растреплют кому-нибудь, полиция нагрянет и возьмет его с поличным, а заодно и всех остальных. Террористический акт, и точка.
Аженор с нетерпением ждал Клементину, чтобы вес ему высказать.
— Я знаю, что ты задумал, — встретил он его. – И не дам взорвать «Вавилонскую башню», лучше сразу в полицию сообщу!
Клементину сначала сделал вид, что ничего не понял, но очень скоро отец допек его, и он гаркнул:
— Не лезь не в свои дела и оставь меня в покое! Я сделаю то, что должен сделать! Двадцать лет жизни я потерял из-за этой сволочи Сезара Толедо! Ровно двадцать. Это он пудрил мозги присяжном и твердил, что я представляю опасность для общества. Вот теперь он у меня узнает, какую я представляю опасность!
— Опять в тюрьму захотел?
— Почему бы и нет? Мне там все знакомо. Это ты за двадцать лет меня даже ни разу не навестил. Я сидел за решеткой, как зверь, а ты ни разу ко мне не выбрался! И теперь будешь учить меня, что мне делать и чего не делать? С какой стати? Захочу и разрушу эту пакость, и никто мне не указ!
— Нищий вроде тебя никогда не провернет такое дело, — с пренебрежением сказал Аженор, и, право, лучше бы не говорил. Клементину так и взвился от этих слов, а вернее от отцовского пренебрежения.
— Не провернет? Это я-то? Ты что, хочешь сказать, что я неудачник? Ноль без палочки? Так вот я разрушу башню хотя бы для того, чтобы заткнуть тебе рот! Если уж я родился в дерьме, и отец у меня дерьмо, и сам я в жизни не добился, то я хотя бы разрушу то, чем гордится этот проклятый город!
— Я заявлю на тебя в полицию! – угрожающе заявил Аженор.
Клементину схватил его за руку:
— Пошли! Сейчас! Немедленно! Только имей в виду, что еще и доказательств потребуют! Ты им что, вырезки из газет предъявишь? Да они над тобой посмеются и упекут тебя в сумасшедший дом как выжившего из ума старика с манией преследования. Лучше оставь меня в покое. Я в тюрьме узнал, что такое закон, что можно делать, а чего нельзя. Так что ты со мной не шути! А жить буду в сарае! От вас ото всех подальше. А попробует кто-нибудь вмещаться!
Клементину был зол на весь свет, и на себя больше всех. Он любил свою жену, от этого такое и получилось. Увидев ее с двумя мужиками, он не только голову — себя потерял. Что произошло дальше, он даже не помнил, очнулся уже за решеткой. О защите, о наказании он и не думал. Одна мысль сверлила его: как это может быть, что ее нет на свете? И неужели я... Как это может быть? По местам он все расставил уже много позже, в тюрьме. И на жену посмотрел совсем другими глазами. Любить-то он ее любил, только вот женой она ему никогда не была. И тогда он поклялся себе, что больше никогда не влюбится. И еще поклялся, что отомстит тому, кто отнял у него двадцать лет жизни. И теперь не собирался отказываться от своих клятв. Потому так и ругался. А может быть, он ругался потому, что готов был отказаться? По крайней мере, от одной из них? Спать они разошлись, так ни о чем и не договорившись, недовольные друг другом, и поутру завтракали, не глядя друг на друга.
— Опять поссорились? — огорченно спросила появившаяся из комнаты заспанная Шерли. — Помиритесь, сделайте милость!
— Как помиришься, когда он сам не знает, чего хочет? – недовольно пробурчал старик, мгновенно растаяв перед своей любимицей. И, взглянув на сына, процедил сквозь зубы: — Обидишь ее, из-под земли тебя выкопаю. Помни об этом!
Аженор не любил жену, не любил сыновей, дочь выгнал на улицу и ни разу о ней не вспомнил. А если кто-то напоминал ему о ней, равнодушно говорил, что она давно умерла. Но вот в младшей своей внучке души не чаял, и, не будь у Шерли такого ангельского характера, она бы из старика веревки вила. Но Шерли чувствовала одно: все вокруг нуждаются в любви, все тоскуют без тепла и ласки, и старалась всех согреть своим щедрым горячим сердцем. Была и у Шерли своя тайна, своя сердечная рана: ей очень нравился Александр. Александр, который был без ума от Сандры и казался Шерли таким добрым, таким участливым. Шерли считала сестру красавицей, себя — уродиной, ни на что не рассчитывала, ничего не ждала и становилась просто счастливой, когда он появлялся в их доме. И вот она увидела, что он выходит из машины, остановившись у их дома, и просияла улыбкой.
Глава 14
Сандра стала наваждением Александра, и он гордился этим наваждением и радовался ему. Куда бы он ни пошел, чем бы ни занимался, она всегда была у него перед глазами — стройная, смуглая, соблазнительная, с потрясающе нежной кожей и манерой смотреть исподлобья. Как только она возникала у него перед глазами, у Александра голова шла кругом, и он хотел только одного: снова оказаться в ее объятиях.
Поутру он непременно забегал к ней в кафе поздороваться, и день для него начинался с улыбки Сандры. Правда, порой Сандра задерживалась или была занята, и тогда он беседовал с Биной, ее приятельницей.
Но и у Бины были свои волнения и беспокойства. И однажды она поделилась ими с Александром.
— Есть у меня тетушка по имени Эглантина, — рассказала она. – Я совсем недавно про это узнала. Тетушка эта – мамина сестра, очень богатая и очень старенькая. Она не простила маме ее замужества, потому что мама вышла замуж за торговца. После замужества мама с тетушкой так и не повидалась. А теперь, похоже, я осталась ее единственной наследницей. Мне об этом сказала другая моя тетушка, она пристроилась к этой богатой старушке присматривать за ней и заодно хочет присмотреть, чтобы денежки от меня не уплыли. Ну что вы на это скажете, сеньор Александр?