– Все, – сказал он отдуваясь. – Готово.
– Дядь Ром, ты чего? – чуть не плача, спросил его поверженный противник. – Ты против семьи, что ли? Тебе старинный крест не нужен? Так и помрешь в нищете?
– Мне не нужен. И помирать в нищете я не собираюсь, впрочем, как и в тюрьме.
Зимин тем временем достал из кармана телефон. Роман Юрьевич все сделал по инструкции, – два раза нажал на кнопку, вызывая последний номер, по которому звонил Зимин, направляя оперативников к городской квартире Лапина. Он был уверен, что ребята уже ехали сюда, в дачный поселок.
– Все слышали? – спросил он в трубку.
– Ну ты даешь, Мишаня! – услышал он в ответ веселый голос дежурного. – Мы тут всем отделом поражаемся, какой ты, оказывается, Рэмбо. Жди, ребята скоро подъедут.
– Да мы уже и сами управились, но хорошо, жду, – ответил Зимин, отключился, шагнул к Снежане и обнял ее за подрагивающие плечи.
– Очень испугалась?
– Не успела. Мама, тетя…
На диване Татьяна Алексеевна обнимала и успокаивала плачущую Ирину Григорьевну.
– Ирочка, ну перестань, перестань, все хорошо закончилось.
– Таточка, я так за тебя испугалась!
– Да полно, дорогая, что со мной сделается…
Пожилые дамы были явно увлечены друг другом, за них можно было не волноваться. Зимин повернулся к Снежане, сделал шаг, и она тоже шагнула ему навстречу, обвила руками шею, погладила по щекам. Зимин вдруг смутился, что они могут быть колкими – с утра он не успел побриться.
Впрочем, дурацкие мысли тут же выветрились у него из головы, потому что Снежана его поцеловала, решительно, крепко-крепко, и от этого поцелуя у Зимина что-то вдруг сдвинулось в голове, поехало, заставив закачаться стены и поплыть потолок. Чтобы остановить их бессмысленное движение, он закрыл глаза.
Голова перестала кружиться, зато ему показалось, что внезапно у него открылось какое-то другое, внутреннее зрение, которым он видел всю их будущую жизнь. В ней была большая светлая квартира в старом сталинском доме, в котором на первом этаже работает маленькое, но уютное ателье, а на третьем разливается вкусный запах снеди и шкворчит что-то на сковородке в просторной кухне. Он видел заваленную выкройками мастерскую, в которой, склонившись над пяльцами, сидит красивая молодая женщина, мелькают в пальцах коклюшки, быстро-быстро, и их мелодичный звон кажется песней, старой, напевной, тягучей.
К видению добавились звуковые галлюцинации, по крайней мере, кроме звона коклюшек Зимин явственно слышал топот босых детских ножек. Маленькая кудрявая девочка, выбравшись из кроватки, добежала до дверей мастерской и теперь подсматривала, как спорится работа у ее матери. И себя Зимин отчетливо видел тоже. Широкими шагами он шел от спальни с большой кроватью, чтобы подхватить девочку на руки и подбросить высоко к потолку.
Девочка смеялась громко, заливисто, и женщина с коклюшками смеялась тоже, закидывая голову, от чего ее узкое горло изгибалось плавно, словно прося, чтобы по нему провели большим пальцем, мягко и нежно.
Зимин поднял правую руку и сделал именно так, как видел в своем странном забытьи. Кожа под его пальцами была шелковистой и теплой, и на ней билась какая-то жилка, словно внутри женщины, которую он сейчас целовал, жил маленький зверек. Зимин вдруг подумал, что зверек может быть напуган, и сам испугался, решив немедленно его успокоить. Больше всего на свете он не хотел, чтобы найденная им нечаянная в его жизни женщина чего-то боялась, но вовремя вспомнил, какая она смелая, и открыл глаза.
Глаза Снежаны тоже были открыты, словно, целуясь, она изучала его лицо. Это было внове и отчего-то волнующе. Никто и никогда не рассматривал Зимина так внимательно и с такой нежностью.
– Нет, не превращаешься, – услышал он и не сразу понял, мгновенно расстроившись, что не чувствует больше ее губ, а только теплое дыхание.
– Во что не превращаюсь? – не спросил, а скорее выдохнул он.
– Не во что, а в кого. В медведя.
Он не понял, почему вдруг должен превратиться в медведя, но это было совсем неважно. Зимин снова поцеловал Снежану, доказывая, что ни в кого не превращается, кроме, пожалуй, человека с парализованной волей. У него полно дел! На диване сидели пожилые дамы, которых нужно было успокоить и напоить корвалолом, на полу лежал связанный и отчаянно матерящийся враг, которого Зимин пусть и не без помощи, но выследил и взял в плен, в стороне стоял посторонний мужик, с которым тоже далеко не все ясно, особенно если вспомнить о содержимом шкафа за стеклянными дверцами. Да, дел было полно, но делать ничего не хотелось, только обнимать и целовать эту женщину. Он знал, что впереди у них целая жизнь, в которой хватит времени для поцелуев и объятий, но ничего не мог с собой поделать.
– Товарищ подполковник. – В комнату влетел и остановился, явно сконфузившись, оперативник Олег Малышев. Зимин вдруг хихикнул не к месту, представив, как смотрится со стороны. – Мы приехали, подмога нужна?
– Да все уже, Олежа, – ответил Зимин, с неохотой выпуская Снежану из своих рук, – ты это, подозреваемого прими. Упакуй там, как положено, а я в управление подъеду, все бумаги оформлю. Он тут при свидетелях признался: и что Бубенцову убил, и что госпожу Лейзен похитил.
Матерящегося Артемия Лапина подняли с пола, поменяли ремень на наручники и повели прочь.
– Тема, матери-то что сказать? – жалобно спросил вслед племяннику Роман Юрьевич.
– Да ничего, что тут скажешь, кроме правды? – Зимин вздохнул. – Можете сказать, что сапфировый крест и вашей семье не принес ничего, кроме горя. Олег, в городской квартире что-нибудь нашли?
– Да, как вы и говорили, дневник Некипелова, коробку со сколками, собаку. Ее мы привезли – мать задержанного сообщила, что это собака ее брата.
– Ласка! – вскинулся Роман Юрьевич и выбежал из дома. Со двора послышался его взволнованный голос: – Ласка, собака моя хорошая, все в порядке у тебя, слава богу!
– А коллекция, получается, никому не нужна, – вдруг грустно сказала Снежана. – И необходимый метраж винтажного кружева я сплела зря, и дорогущую ткань без предоплаты Лида заказала напрасно. Никто у нас скатерти и постельное белье на миллион рублей никогда не выкупит, так что одни убытки у меня из-за потомков Пелагеи Башмачниковой. Почему-то кажется, что и Тата Макарова от этой самой Палашки не видела ничего, кроме неприятностей.
– Не расстраивайся, душа моя, – нараспев попросила Татьяна Алексеевна, – коллекцию я выкуплю. Мне через десять дней уезжать, так что я с удовольствием увезу в Швейцарию изделия с вологодским кружевом. Заодно и знатокам покажу, чтобы они готовили твою персональную выставку с особым энтузиазмом.
– Мою что? – спросила Снежана, не веря своим ушам. – Тетя, вы что, уезжаете? Из-за того, что случилось?
– Вовсе нет, – пожилая дама пожала плечами. – Просто пора и честь знать. Мои дети и внуки уже извелись от беспокойства. Я увидела и узнала все, что хотела. Теперь ваша очередь приехать ко мне в гости. Вернусь в Женеву, сразу начну оформлять приглашение. Если это будет возможно, то на Новый год мы встретимся с вами у меня. Молодой человек, вас тоже касается, – сказала она Зимину, многозначительно подняв брови. Он моментально покраснел.
– Поехали отсюда, – то ли попросила, то ли приказала Ирина Григорьевна. – Нашу дачу потом в порядок приведем. Сегодня у меня сил нет здесь находиться и, тем более, прибираться. Поехали домой, я вас буду обедом кормить. Отметить надо, что все так хорошо закончилось.
Зимин кивнул и помог пожилым дамам встать с дивана, подав руку сначала одной, потом другой. Гуськом три женщины, за которых он, не раздумывая, отдал бы жизнь, потянулись к дверям. На крыльце Снежана вдруг остановилась.
– Кстати, о нашей даче, – сказала она, и голос ее звучал задумчиво. – Я никак не могу взять в толк, зачем Артемий, когда в первый раз искал сколок у нас дома, забрал фигурки из дулевского фарфора. Они же никак на тайну сапфирового креста указать не могли.
– Ты же слышала, что они довольно дорогие, – пожала плечами мама. – Роман Юрьевич говорил, что его племянник был просто помешан на деньгах. Золото с сапфирами фигурки, конечно, не заменили бы, но как финансовое подспорье могли бы и сгодиться.
– Нет, Снежана права, – заявила вдруг Татьяна Алексеевна, – эта кража совершенно не укладывается в канву преступления. Этот мерзавец Артемий был так одержим идеей найти сапфировый крест, что ни на какой дулевский фарфор даже внимания бы не обратил.
– А он и не обратил, – засмеялся Зимин. – Хорошо, Снежана, что ты мне напомнила. Какая ты все-таки умница!
Широкими шагами он вернулся в дом, подошел к шкафу, открыл поблескивавшую дверцу, привлекшую его внимание, и аккуратно взял в одну руку стоявшую там фигурку мамы с детьми на прогулке, а в другую – гармониста и хозяйку медной горы. Фарфор был тяжелым и приятно холодил пальцы. Вернувшись на крыльцо, где его терпеливо дожидались ничего не понимающие дамы, он показал свою находку.
– Вот ваш дулевский фарфор, Ирина Григорьевна.
– Но как? – всплеснула руками та.
– Роман Юрьевич, – обратился Зимин к обнимающего своего пса соседу, – может, вы расскажете, как?
Мужик в камуфляже поник, словно став еще меньше ростом.
– Виноват, искушения не выдержал, – хрипло сказал он. – Когда я Артемия на вашей даче застал и не смог убедить его, что надо уйти и ничего не трогать, я дождался, пока он закончит, а потом, перед тем как вам звонить, зашел внутрь. Решил урон оценить, да и вообще, понять, наследил Тема или нет. А там фигурки эти. Я ведь у вас в доме много раз их видел, а как-то, от нечего делать, в интернете на статью набрел о ценностях, которые хранят старые дома. Вот и прочитал, что советский фарфор нынче в хорошей цене. Там и описания были, и картинки – точь-в-точь вот эти фигурки.
– И вы решили их украсть, – насмешливо сказал Зимин.
– Да нет же, и в мыслях не было! Ирина Григорьевна и Снежана мне за столько лет как родные стали. Но когда разоренные комнаты увидел, то сподличал, решил, что все на неведомого вора спишут. Унес домой, чтобы потом выйти на коллекционеров. Даже прятать не стал. Вы же до весны на даче не появляетесь, был уверен, что за это время продать успею. Вы уж простите меня, дурака старого!