– Крис, у меня такое чувство, что я не вернусь в школу после каникул.
– Не говори ерунды.
– Я меняюсь, и птицы стали чувствовать это. Меня выбросит еще до Рождества, ощущаю каким-то шестым чувством…
Утки снова подбежали к нам и стали вертеться вокруг, оставляя на снегу следы лапок. Остальные ребята-десульторы забыли об играх и стояли вокруг, глядя на Элли во все глаза.
– Прочь! – я вспугнул утку, та отскочила, разбежалась и взвилась в заснеженное небо, вторая дернула за ней следом, развернув пестрые крылья. Элли плакала у меня на груди, снег крохотными звездочками падал на ее волосы.
Скоро за мной приехал иссиня-черный «мазерати» моего отца, а за Эланоидес – «порше» ее родителей. Я вернулся в Лугано, Элли – в Лозанну. Мы не виделись, но перезванивались чуть ли не каждый день. Она успокоилась, и ее голос звучал даже весело. Накануне Рождества я набрал ее номер снова, и отец Эланоидес поставил меня в известность, что Элли наконец «ушла в прыжок». Ее тело доставлено в клинику для поддерживающей терапии. А агенты Уайдбека наготове и ждут звонка от нее.
– Как это произошло? – спросил я.
– Элли обожгла руку, когда доставала выпечку из духовки. Ничего серьезного, но для прыжка хватило.
«Эланоидес сделала звонок, и с ней все в порядке», – вот все, чего мне удалось добиться от родителей.
– Где она сейчас? В какой стране? В каком состоянии? – пытался узнать я, но везде натыкался на прямо-таки Великую Китайскую стену. Уайдбек все держал в секрете. Кого будут вытаскивать и откуда – знали только генеральный, родители и агенты. Ладно, в конце концов я хотя бы знал, что она в надежных руках.
Потом я снова поехал в школу десульторов и попытался сосредоточиться на учебе. Иногда я звонил Эланоидес домой и пытался выяснить, где она и что с ней, но на мои вопросы ее родня отвечала крайне неохотно. Потом ее предки перестали говорить со мной вообще, а трубку начала снимать экономка – некая мадам Дюпри. Дюпри не то чтобы с радостью отвечала на мои вопросы, но она по крайней мере не бросала трубку. Наконец, месяца два спустя мне удалось добиться от нее, что Эланоидес дома, что с ней все хорошо, но та сама не хочет видеть меня.
– Почему она скрывается от меня? Мы были хорошими друзьями, – возмущаюсь я.
– Мне кажется, мадемуазель еще не вполне привыкла к своему новому телу.
– И что? Она собирается сидеть в своем доме целых три года?
– Да она вовсе не сидит, она ходит в кино и по магазинам, и…
– Ходит по магазинам? – тупо переспросил я.
– Да, вчера она купила чудное платье от Валентино…
– Платье, значит? – я прикрыл глаза в состоянии полного бешенства. – Я таки привезу ей утку, так ей и передай. Скажи ей, что звонил Кристиан и он был просто в ярости от того, что этот мерзавец Валентино может видеть ее, а Крис – нет.
На том конце провода воцарилась тишина, а потом раздался взрыв хриплого смеха: мадам Дюпри хохотала так, что уши закладывало. А потом гогот в трубке прекратился, экономка откашлялась и сказала:
– Не смею перечить вам… Ваша светлость.
Я застыл на месте, как громом пораженный.
– Элли? – потрясенно пробормотал я.
– Крис, – тихо отозвалась Дюпри.
– Я хочу увидеть тебя. Мне плевать, в какое тело тебя закинуло и что ты там себе напридумывала.
– Захвати бутылку вермута.
Я не считал себя впечатлительным малым. Я знал, как бы Элли ни выглядела – это по-прежнему она. И еще я знал, что я обниму ее, как только увижу. И точка. Но когда дверь дома Эланоидес открылась и передо мной возникла высокая сорокалетняя женщина – я на мгновение растерялся. Всего на мгновение, но мои мысли пришли в полный разброд. Я не смог заставить свои руки подняться и обхватить эту незнакомку, которая годилась мне в матери. Я не смог и тут же возненавидел себя за это.
– Ваша светлость, – сказала женщина тем самым голосом, который я слышал в трубке телефона.
– Мадам Дюпри, – ответил я и поднял воображаемую шляпу.
Элли расхохоталась и втянула меня в дом. Дверь захлопнулась, и она сжала меня в тисках своих новых рук. Я обнял ее в ответ, но мои объятия скорее смахивали на объятия маленького сыночка, чем на объятия героя-любовника.
– Вы врали мне, мадам Дюпри, все это время, – заявил я, глядя на нее снизу вверх. Она была выше меня чуть ли не на голову!
– Я и представить не могла, что у вас так плохо с французским, Ваша светлость, – парировала Элли, выпуская меня из рук.
– То есть?
– То есть la duperie, – это «обман» по-французски.
– Ну вот, теперь я выгляжу совсем никчемно, – сказал я.
Эланоидес рассмеялась. Минуту, а то и две мы молча смотрели друг на друга.
– Нет, ты выглядишь прекрасно, – ответила она. – Чего не скажешь обо мне.
– Перестань, – нахмурился я.
– Это ты перестань, – буркнула она. – Не нужно делать вид, что ты в восторге от моей новой… оболочки.
Если бы Элли – та Элли, какой я привык ее видеть, – сказала мне что-то подобное, она бы уже лежала на кровати с губами, горящими от моих поцелуев. Но теперь передо мной стояла пугающе… взрослая женщина, и я очень сомневался, что смог бы заставить себя сунуть ей руку под юбку.
– Эй, – тряхнула меня Элли. – Только не нужно падать в обморок. Все нормально.
– Элли, я чувствую себя полным дерьмом, – все, что смог сказать я.
– Почему? Потому что не горишь желанием засунуть свой язык мне в рот? – расхохоталась она.
– Типа того, – вздохнул я.
– Господи, Крис… Я тебе сейчас кое-что скажу, и тебе сразу полегчает.
Элли взяла бутылку вермута из моих рук и повела на кухню. Достала два стакана и наполнила их до краев. Потом уселась напротив и неловко улыбнулась.
– Я тоже тебя не хочу. Веришь мне? Я на мгновение представила тебя в своей постели, и мне стало дурно. Я – по-прежнему я и никто другой. Но это тело – его возраст, гормоны, – оказывает на меня какое-то необъяснимое влияние. Сейчас я бы скорее предпочла затащить в постель Неофрона, чем тебя.
Я делаю глоток вермута и не могу сдержать обалделую улыбку.
– Неофрона? – переспрашиваю я.
– Представь себе! Инсанья! – Элли разводит руками и громко смеется. – Мне дороги те воспоминания о нас с тобой, я ни о чем не жалею, но… теперь все в прошлом. И я благодарю небо за то, что не умею влюбляться. Прощаться так легко, правда? А представь, если бы мы любили друг друга. Это был бы ад, самый настоящий ад! Любить чью-то душу, но испытывать ужас при одном взгляде на тело! Как тебе такой расклад?
– Я не испытываю ужаса, глядя на твое тело, дуреха, – говорю я. – Ты выглядишь весьма и весьма…
Элли перехватывает мой взгляд, упершийся прямо в вырез ее блузки, и едва не валится со стула.
– Так-так. По-моему, кто-то катастрофически быстро пьянеет, – она косится на мой стакан. – Я тоже хороша: спаиваю малолетнего мальчика, ай-яй-яй. Допивайте свою порцию и выметайтесь отсюда, Ваша светлость.
– Не раньше, чем ты расскажешь, как все это было. С самого начала.
– Мой прыжок и все такое? О, с удовольствием! Очнулась в Сиднее на берегу океана. Какая-то женщина утонула, ее успели вытащить и откачать. Но душа все равно тю-тю… Меня увезли в госпиталь и подлечили. Позвонила в Уайдбек не выходя из палаты, как ты и предсказывал. Угадай, кто за мной приехал! Неофрон с горсткой вооруженных парней. Знаешь, кто он? Он руководит силовым подразделением Уайдбека. Ты должен был встречать его раньше.
В этот момент я вспомнил, где я видел Неофрона прежде. В клинике отца в тот самый день, когда родители привезли меня к Кору. Помню, как отец загнал машину на парковку, а с парковки в этот момент, сияя дисками, выкатил черный «ягуар», за рулем которого… Да, зуб даю, за рулем сидел Неофрон собственной персоной. Наверно, они даже отсалютовали друг другу, но я был слишком взволнован, чтобы заметить это.
Пенгфей приготовил умопомрачительную индейку в честь окончания моей учебы в школе десульторов, и мы провели приятный вечер в семейном кругу. Альцедо и Диомедея отправились спать сразу после десерта, а родители, Кор и я остались в гостиной, наполненной ароматом горячей пищи и сиянием свечей.
– Так вот, – рассказывала мама, подливая себе сангрии, – едва я успела забеременеть Диомедеей, ваш папа ушел в очередной прыжок. Вернулся так быстро, что я даже не успела толком поволноваться. В теле большого чернокожего парня, покрытого татуировками с ног до головы и вставными золотыми зубами! Вся наша прислуга смотрела на меня как на умалишенную, когда я представила им нашего нового «садовника»!
Папа оглушительно смеется, потягивая «Талискер» из коньячного бокала.
– Но работать-то как-то нужно было, – он подхватывает историю. – Я приходил по ночам в свой кабинет и разбирался с корреспонденцией, пока дети и прислуга спали. И вот однажды сижу, значит, в своем кресле, закинув на стол ноги в своих любимых тапочках, и тут в кабинет входит маленький, сонный Крис. Ему тогда едва стукнуло четыре. Он увидел меня в кресле, где я обычно сидел будучи в своем теле, и строго сказал мне: «Уходи откуда пришел. Это папин стул. И тапочки тоже его».
Мы смеемся так громко, что дрожат кубики льда в стаканах.
– Вы терпеть не могли, когда папа «уезжал в командировки», вы всегда очень скучали. Но на самом деле он всегда был рядом.
– А как часто выбрасывало тебя? – спрашиваю я у матери. – Я помню, что ты «уезжала в командировку» только один раз. Когда Диомедее исполнилось три года или около того…
– Я «прыгала» всю юность, начиная с пятнадцати. И лет до двадцати пяти. А потом вышла замуж и начала рожать вас одного за другим. Беременности держат душу стальным тросом: пока носишь ребенка – не выбрасывает. Потом Диомедее исполнилось три, и «мама уехала в командировку в Африку».
Мы с Кором обалдело переглядываемся:
– Чиконья – наша чернокожая няня из Уганды! Только не говори, что это была ты!