– Прости, но я не смогу любоваться небом и думать о птичках и бабочках, когда напротив встанет обезумевшая толпа с булыжниками в руках. Это просто немыслимо! И, стыдно признаться, но в моей жизни не было и нет ничего, что придало бы мне сил.
– Придется вспомнить, – отрезал Нео. – Иначе ты сойдешь с ума от страха. Думай о ком-нибудь близком. О том, с кем встречаешься. О том дне, когда Анджело поведет тебя к алтарю, едва не лопаясь от гордости. Или о чем там еще думают девушки…
– Или о том дне, когда меня целовал не мажорный одноклассник с напомаженной челкой, а – впервые – мужчина. И целовал так, что мои мозги чуть не вылетели.
Смешно вспоминать, но Неофрон просто врос в пол от этого пассажа.
– У меня только один способ не сойти с ума от страха. И мы его уже практиковали, – заключила я.
Не знаю, откуда во мне тогда взялось столько безрассудной смелости. Наверно предчувствие близкой смерти вытряхнуло из меня все манеры, жеманность и стыд.
– Не сходи с ума, Диомедея. Тогда это была необходимость, а сейчас…
– Еще более острая необходимость, – перебила его я.
Моя дверь слетела с петель, и по ней, громко топая копытцами, во все стороны понеслись мои черти!
– Если, конечно, я не выгляжу совсем никчемно. Прости, я понятия не имею, что у меня с лицом…
– Лицо ангела, отважившегося влюбиться не в того, за кого выдали замуж, и проклявшего священнослужителя, который благословил брак по принуждению. Она была и есть прекрасна.
И пока я потрясенно осмысливала эту характеристику, Неофрон шагнул ко мне, сжал мои предплечья и поцеловал. И поцеловал снова. И еще раз. Пока ноги не перестали держать меня. Успокаивающе, нежно, так, как, должно быть, целуют после долгой жаркой ночи…
О, теперь я знала, о чем буду думать завтра, стоя на коленях посреди городской площади. О самом впечатляющем человеке в моей жизни и о его поцелуях.
Альцедо, прикрой Крису рот, пока челюсть на пол не упала.
Вы замечали, что ветер часто пахнет одинаково в самых разных уголках Земли? Будь то просторы Лугано, или улицы Милана, или тростниковые поля Египта? Запах согретой солнцем земли, влажного песка, близкого моря… Там пахло так же, представьте. Свежо и сладко. Немного фантазии – и я в арабской сказке про Аладдина, сейчас взлечу на ковре-самолете над барханами… Утренние лучи слепили глаза. Меня нарядили в белое платье и сняли платок с головы. Невиданное внимание к прелюбодейке и богохульнице. Толпа неистовствовала. Особенно женщины… Боже, если ты есть, впредь избавь меня от лукавого и от праведниц! На площадь привезли и вывалили целый грузовик щебня и камней: чтоб каждый желающий мог лично подправить мне карму.
Я даже не смотрела на них. Я озиралась по сторонам в поисках своего избавителя. Что он задумал, как он собирается вытащить меня из этого муравейника? Ведь людей так много. Только сейчас я заметила, что на площади полно военных и полицейских в форме цвета хаки. Мысли о том, что Неофрон бессилен спасти меня, боролись с воспоминанием о его обещаниях. «Ни один камень не коснется твоей головы», – поклялся мне он.
Знаешь, в какой момент в сердце женщины падает зерно Инсаньи? В тот самый, когда она понимает, что этот – именно этот! – мужчина сможет защитить ее душу и тело от любого посягательства. Дай женщине понять, что пока она рядом с тобой, с ее головы не упадет ни один волос, – и она в тот же день вручит тебе свое сердце и все, что к нему причитается.
Я не стала исключением. Биохимия моего родного тела не позволяла мне варить «тяжелые наркотики». Но новое тело смогло сделать это на раз-два. Оно просто чиркнуло спичкой, подержало ложку над горелкой, и – по моим венам растеклась такая Инсанья, что хватило бы на десяток таких, как я. Моя Инсанья. К Неофрону. То самое чувство, мысли о котором были способны затмить страх смерти.
Я подняла глаза к небу: совсем высоко, в небесной лазури, прямо над моей головой парил стервятник. Я улыбнулась этой символичности. Как только мои руки освободятся от пут – я больше не сниму их с его плеч!
Проповедник, разодетый в черное, подогревал толпу пламенными речами. Праведники грели в ладонях камни. Я опустила глаза и перестала дышать. По моим коленям скользило доказательство моего скорого освобождения. Все выше и выше – прыгает с коленей на грудь, с груди на шею. Еще выше. На секунду встречается с сетчаткой моего глаза и тут же исчезает из поля зрения.
Теперь она где-то на моем лбу: я не вижу ее, но все равно знаю, что она там.
Красная лазерная точка наведенного на меня прицела.
На секунду меня накрывает страшная паника, но я приказываю себе закрыть глаза и думать о том, как будут скользить его губы по моей шее, как только я окажусь дома…
Темнота.
– Ни один камень так и не коснулся моей головы. Не могу сказать наверняка, но какой им толк швырять булыжники в мертвое тело? Представляю, какое разочарование постигло толпу, когда представление закончилось, так и не начавшись.
Конечно, Неофрон не мог сказать мне, что собирался сделать. Я бы просто слетела с катушек от страха. Куда гуманней было оставить меня в неведении, что он и сделал. Позже я узнала, как сильно он рисковал ради меня. В поисках снайпера полиция прочесала все здания, окружавшие площадь, и он чуть не попался.
Я чуть с ума не сошла, когда вернулась в свое тело. Никтея сообщила мне, что с ним все в порядке, и только тогда меня перестала бить дрожь. Если бы он не вернулся из Аравии, я бы наложила на себя руки. Ну давай, задавай свой вопрос, который вертится у тебя на языке, Крис…
– Ты продолжала любить его после возвращения в собственное тело?!
– О боги, да! Наконец-то до тебя дошло! Что бы там Уайдбек ни заливал нам, я убеждена, что мы тоже можем влюбиться. Втрескаться по уши! Свалиться в любовь, как говорят англичане. Просто нужен небольшой толчок извне. Немного этой магии. Щепотка чужого безумия. Донорское тело с засевшей в голове Инсаньей… А потом только позволь ей – и она станет частью твоей души и уже не покинет тебя!
– Dio mio… Ты уверена? Ты уверена, что любишь его? Что было дальше?
– А дальше было вот что…
15. Une fleur rebelle
Когда мы выгорим, высохнем, станем пустыми и ломкими, как тростник,
Ты будешь врать мне, что я все еще красива. А я буду верить, черт с ним.
Когда уголь станет золой, иссякнет сангрия, остынет вишневый пирог,
Мы сядем в саду и будем смотреть, как вскрывают деревянный порог
Легионы молодых кленов, как ветшает наш дом остовом затонувшего корабля,
Как внуки топают по дорожкам с карманами, полными миндаля…
Когда праправнуки оборвут последние фонарики физалиса в цветнике,
Мы с тобой станем легче линий на пальцах, тоньше кости на виске.
С нас сойдут все оболочки, одна за другой, останется одно
Остекленелое, сочащееся на срезе сиянием, нервное волокно,
Прошитое насквозь корнями древ, укрытое дерном – теплейшим из одеял.
И я-волокно, я-нерв все еще буду помнить, как ты меня обнимал…
Когда рухнет последний столетний клен, с юга на север, а может быть,
С востока на запад здесь ляжет дорога: ухабы-столбы…
Дорогу, извиваясь, пересечет другая, потом еще одна, и еще одна.
Паук-перекресток будет плести паутину из асфальта и железнодорожного полотна,
Пока однажды утром солнце ошарашено не упрется лбом
В здание вокзала, а оно будет, как водится, с голубями да с витражным стеклом.
Когда здесь будут прощаться, встречаться, греть сумочки на коленях, как щенят,
Пить водку и кофе с цикорием, мять носовые платки, когда будут менять
Сим-карты, валюту, билеты, жизнь – одну на другую, – мы с тобой
Будем слушать песню колес (чем не сердца стук?)… А когда, бог ты мой,
Кто-то придумает воздушные поезда, воздушные колеи, воздушный порт, —
Наш вокзал растерзают бурьян и терновник – до самых костей и аорт…
И когда еще каких-нибудь мру вечностей спустя, когда Гольфстрим
Станет горной рекой, Гималаи уйдут под воду, а Луна расколется на куски…
Когда на то самое место, где наша дочь тру вечностей назад рисовала мелом кота, —
Примяв бруснику, опустится инопланетное судно… И даже тогда,
Когда на теплую обшивку корабля слетятся погреться земные жуки, —
Я буду с тобой рядам, ты только представь, на расстоянии вытянутой руки.
Наткнулась на это стихотворение в том самом сборнике русской поэзии, который читала в день прибытия в Аквароссу, и оно потрясло меня до глубины души. А когда я вернулась в свое тело, то вдруг обнаружила, что наконец понимаю, о чем оно. Инсанья вошла в меня, как стрела, и теперь растила крылья на моей спине.
Утром ни свет ни заря приехали вы с родителями, но я и двух слов не могла связать от волнения за Неофрона, от всей этой агонии чувств и мыслей.
Родное тело не успело заработать атрофию. Уже утром я смогла встать, попросила плотный завтрак и одежду. Я собиралась дождаться Неофрона и выглядеть подобающим образом, когда он приедет.
Но… он не навестил меня. Помню, как я обрывала провода Никтее, пытаясь выяснить, что с ним. Она убедила меня, что волноваться не о чем, что Неофрон уже в Швейцарии, и посоветовала побольше отдыхать. Побольше отдыхать! Пока меня мололо на части от всей этой боли вперемешку с блаженством.
Я была уверена, что Нео вернулся в Аквароссу, но оказалось, он взял отпуск и никто не в курсе, где он. Вообще никто. Только через несколько дней меня озарило, кто сможет мне помочь: я рванула в Аквароссу и нашла Асио – его друга и правую руку. Асио знал, где он, но не спешил докладывать мне.