{40}.
Александр был слишком сильным сторонником Европейского концерта, чтобы размышлять об одностороннем русском вмешательства для освобождения греков. Он был за Венскую систему международных отношений, по которой великие державы согласились разрешать крупные кризисы путем международных переговоров, и осознавал, что любое действие в греческом кризисе будет обязательно оспорено. В октябре 1821 года европейская политика международного посредничества по Греции уже управлялась принцем Меттернихом, австрийским министром иностранных дел и главным проводником Венской системы совместно с британским министром иностранных дел Лордом Каслборо. Таким образом, когда царь обратился к ним за поддержкой против Турции, в феврале 1822 года, было решено созвать международный конгресс для разрешения этого кризиса.
Александр призывал к созданию большого автономного греческого государства под защитой России, по подобию Молдавии и Валахии. Однако Британия опасалась того, что это станет средством проталкивания своих интересов и вмешалась в оттоманские дела под предлогом защиты своих братьев по вере. Австрия в равной степени боялась того, что успешное греческое восстание станет примером для череды восстаний в центральной Европе, которая была под её управлением. Так как Александр ценил партнерство с австрийцами выше других, он придержал помощь греками, призывая в тоже время Европу поддержать греков. Никто из держав не пришел им на помощь. Однако в 1825 году случились две вещи изменившие их позицию: во-первых, султан призвал на помощь Мехмета Али, своего могущественного вассала из Египта, для подавления греческого восстания, которое египтяне выполнили с новыми зверствами, подняв новую волну поддержки греческой партии и еще более громких призывов к вмешательству среди либералов Европы, и во-вторых Александр умирает.
Новому царю, человеку ответственному как никому другому за Крымскую войну, было 29 лет когда он взошел на русский трон после смерти брата. Высокий, импозантный, с большой лысеющей головой, длинными бакенбардами и офицерскими усами, Николай I был до последней капли «военным человеком». С раннего возраста он развил в себе навязчивый интерес к военному делу, выучив все имена генералов брата, придумывая форму, с удовольствием посещая парады и маневры. Упустив свою детскую мечту воевать против Наполеона он готовил себя к солдатской жизни. В 1817 году он получил свое первое назначение — генерал-инспектора инженерных войск, из которого вынес пожизненный интерес к армейской инженерии и артиллерии (самым сильным элементам русской армии во время Крымской войны). Он любил распорядок и дисциплину армейской жизни: они отвечали его строгому и педантичному характеру, а также его спартанским вкусам (всю жизнь он настаивал на том, чтобы спать на военной койке). Вежливый и обаятельный с теми, кто входил в его близкое окружение, с другими Николай был холоден и суров. В более позднем возрасте он становился все более раздражительным и нетерпеливым, склонным к необдуманным поступкам и гневным вспышкам гнева, поскольку поддался наследственному психическому заболеванию, которое беспокоило Александра и другого старшего брата Николая, великого князя Константина, который отрекся от престола в 1825 году{41}.
Николай придавал больше важности защите православия и сделал это центральным пунктом своей международной политики. В течение своего правления он был абсолютно убежден в своей священной миссии по спасению православия от западных ересей либерализма, рационализма и революции. Последние десять лет царствования его увлекали фантастические мечты о религиозной войне против турок для освобождения балканских христиан и объединения их с Россией в православную империю с духовными центрами в Константинополе и Иерусалиме. Анна Тютчева, бывшая при дворе начиная с 1853 года называла Николая «Дон Кихотом самодержавия, Дон Кихотом страшным и зловредным, потому что обладал всемогуществом, позволившим ему подчинять все своей фанатической и устарелой теории»{42}.
У Николая были личные связи со Святой землей через Новоиерусалимский монастырь близ Москвы. Основанный патриархом Никоном в 1650-х годах, монастырь располагался на месте, выбранном за его символическое сходство со Святой землей (с рекой Истрой символизирующей Иордан). Ансамбль монастырских церквей топографически отображал расположение Святых Мест в Иерусалиме. Никон также принимал в монастырь иноземных монахов, чтобы монастырь представлял собой многонациональное православие, образуя таким образом связь между Москвой и Иерусалимом. Николай посещал монастырь в 1818 году, в году когда родился его первый сын, наследник престола (совпадение которое Николай принял за знак божественного провидения). После того как монастырь был частично разрушен пожаром, Николай одобрил планы реконструкции главного храма, Воскресенского собора, как копии Церкви Гроба Господня в Иерусалиме, даже послав своего художника в паломничество, чтобы получить рисунки оригинала, с тем чтобы воссоздать потом его на русской земле{43}.
В 1825 году пока никакие из религиозных устремлений Николая еще не стали очевидными. Его взгляды эволюционировали в течение его правления; от поддержки законных принципов Священного союза до последнего периода перед Крымской войной, когда основной целью агрессивной внешней политики стало отстаивание принципов православия на Балканах и в Святой Земле. Однако с самого начала было ясно, что он готов защищать братьев по вере и занял твердую позицию против Турции, начиная с борьбы за Грецию.
Николай восстановил отношения с Каподистрией, чья активная поддержка греческого дела вынудила его формально покинуть министерство иностранных дел и уехать из России в 1822 году. Он пугал войной против турок, требуя очистить дунайские княжества и утвердил планы своих военных советников по оккупации Молдавии и Валахии в поддержку греческого дела. Царя направлял его министр иностранных дел, Карл Нессельроде, у которого лопнуло терпение в отношении Европейского концерта и он присоединился к партии войны, не из любви к греческим повстанцам, но из понимания, что война против турок поможет достичь России её целей на Ближнем Востоке. По крайней мере, полагал Нессельроде, опасность русского вмешательства заставит британцев соединить усилия с Россией в попытках разрешить греческий вопрос, хотя бы только для того, чтобы не допустить подавляющего влияния царя в этом регионе{44}.
В 1826 году герцог Веллингтон, в прошлом командующий союзническими силами против Наполеона и бывший в то время одним из высших государственных деятелей в британском правительстве, посетил Санкт-Петербург для переговоров об англо-русском соглашении (позднее в 1827 году к Лондонской конвенции присоединилась Франция), которое определяло посредничество между греками и турками. Британия, Россия и Франция согласились призвать к основанию автономной греческой провинции под османским суверенитетом. Когда султан отказался принять их предложения, три державы послали соединенный флот под командованием пламенного британского грекофила адмирала Эдварда Кодрингтона, с инструкциями принудить к принятию резолюции по возможности мирным путем, и пушками в качестве последнего средства. Кодрингтон не был известен как дипломат и в октябре 1827 года он уничтожил полностью турецкий и египетский флоты в Наваринском сражении. Взбешенный этим султан отказался от дальнейшего посредничества, объявил джихад и отвергнул русский ультиматум удалить свои войска из дунайских княжеств. Его неповиновение сыграло на руку России.
Николай уже давно подозревал, что британцы не склонны воевать за греческое дело. Он рассматривал оккупацию княжеств как инструмент принуждения турок, но опасался, что это подвигнет британцев к выходу из Лондонской конвенции. Теперь отвергнутый султаном ультиматум дал ему законный предлог объявить войну Турции без британцев и французов. Россия будет воевать одна ради обеспечения «национального правительства Греции», как Нессельроде написал Каподистрию в январе 1828 года. Царь выслал революционному правительству Каподистрии деньги и оружие и получил от него заверения, что Россия получит «исключительное влияние» в Греции{45}.
В апреле 1828 года русская армия в 65 000 солдат и казаков пересекла Дунай и атаковала по трем направлениям, против Видина, Силистрии и Варны, в направлении дороги на Константинополь. Николай настаивал на том, чтобы присоединиться к кампании: это было его первый опыт войны. Первоначально русские продвигались быстро (земли были полны фуража для их лошадей), но завязли в боях около Варны, где губительные условия дельты Дуная нанесли серьезный урон армии. Половина русских солдат умерло от болезней в течение 1828–29 годов. Прибывающие подкрепления так же заболевали. Между маем 1828 и февралем 1829 годов ошеломляющее количество солдат, 210 тысяч, прошло через военные госпитали, в два раза больше чем численность армии в течение всей кампании{46}. Такие огромные потери не были чем-то особенным для царской армии, где мало заботились о состоянии крепостных солдат.
Возобновляя наступление весной 1829 году русские захватили турецкую крепость Силистрия, за которой последовал город Эдирне (Адрианополь), на расстоянии короткого марш-броска до Константинополя, где уже были слышны пушки близкого русского флота. В этот момент русские могли бы легко захватить турецкую столицу и свергнуть султана. Их флот контролировал Черное и Эгейское моря, у них была возможно получить подкрепления от греческих и болгарских добровольцев, и турецкие войска были дезорганизованы. На Кавказе, где русские наступали одновременно с наступлением на Дунае, они захватили турецкие крепости Карс и Эрзерум, открыв путь для наступления на турецкие территории в Анатолии. Коллапс Оттоманской империи выглядел настолько неотвратимым, что французский король Карл X предложил разделить её территорию между великими державами