Внешняя политика Наполеона в основном зависела от его необходимости подыгрывать бонапартистской традиции. Он нацелился восстановить позиции уважения и влияния Франции за границей, если не славы времен правления его дяди, через пересмотр соглашений 1815 года и переформатирования Европы как семьи либеральных национальных государств, по принципам, созданным по общему мнению Наполеоном I. Он считал, что этой цели можно было добиться создав альянс с Британией, традиционным врагом Франции. Его ближайший политический союзник и министр внутренних дел, герцог де Персиньи, который провел некоторое время в Лондоне в 1852 году, убедил его, что в Британии более не доминирует аристократия, а новая «буржуазная сила», которой суждено доминировать и на континенте. В союзничестве с Британией Франция сможет «развить великую и великолепную внешнюю политику и отмстить за все прошлые поражения более действенно нежели через попытку заново сразиться в битве при Ватерлоо»{114}.
Россия оставалась единственной страной, с которой бы могла сразиться Франция для восстановления своей национальной гордости. Память об отступлении Наполеона из Москвы, которое послужило одной из основных причин падения Первой империи, последовавшие за ним военные поражения и русская оккупация Парижа были постоянным источником боли и унижения для французов. Россия была одной из основных сил стоявших за соглашением 1815 года и восстановлением династии Бурбонов во Франции. Царь был врагом свободы и основным препятствием в развитии свободных национальных государств на Европейском континенте. Он так же был единственным сувереном, не признавшим Наполеона в качестве императора. Британия, Австрия и Пруссия все были готовы признать его статус, хотя и с неохотой в случае последних двух держав, но Николай отказался, обосновывая отказ тем, что императоры избираются Богом, а не референдумом. Царь демонстрировал свое презрение к Наполеону обращаясь к нему «мой друг», нежели «мой брат», привычным обращением к другому члену европейской семьи правящих суверенов[18]. Некоторые из советников Наполеона, в особенности де Персиньи, желали, чтобы он использовал это оскорбление для разрыва с Россией. Однако французский император не стремился начинать свое правление с личной ссоры и он пропустил его мимо ушей заметив: «Бог дает нам братьев, но мы выбираем друзей»{115}.
Для Наполеона конфликт с Россией в Святых местах служил средством объединения Франции после раскола 1848–49 годов. Революционные левые примирились бы с переворотом и Второй империей, если бы присоединились к патриотической борьбе за свободу против «жандарма Европы». Католические правые уже давно носились с идеей крестового похода против православной ереси, которая угрожала христианскому миру и французской цивилизации.
Именно в этом контексте Наполеон назначил крайнего католика Ла Валетта французским послом в Константинополе. Ла Валетт принадлежал к могущественному лобби духовенства на Кэ д’Орсэ, где находилось министерство иностранных дел, которое по мнению Персиньи использовало свое влияние, чтобы поднять ставки в споре о Святых местах:
Наша внешняя политика часто страдает от лобби духовенства (coterie cléricale[19]), которое просочилось в тайные закутки министерства иностранных дел. 2 декабря не смогло ничего с ним поделать, наоборот, оно стало еще более дерзким, выигрывая от нашей занятости во внутренних делах, чтобы впутать нашу дипломатию в хитросплетения споров о Святых Землях, где инфантильные успехи преподнося как национальные триумфы.
Агрессивное заявление Ла Валетта о том, что латинское право в Святых Местах уже «ясно установлено», подкрепленное его угрозой использования французского флота в поддержку этого права против России, во Франции было встречено одобрением со стороны ультра-католической прессы. Сам же Наполеон был сторонником умеренного и примирительного подхода к спору о Святых местах. Он признался своему руководителю политического ведомства Эдуару-Антуану де Тувнелю, что он ничего не знает о деталях взаимных претензий и сожалеет, что религиозный конфликт был «раздут сверх всякой меры», как это и было на самом деле. Однако из необходимости угодить католическому общественному мнению на родине, это было не в его интересах — ограничивать провокационное поведение Ла Валетта. Это продолжалось до весны 1852 года, когда он наконец отозвал посла из турецкой столицы и только лишь из-за жалоб на Ла Валетта лорда Малмсбери, британского министра иностранных дел. Но даже после его отзыва французы продолжали вести свою политику «канонерских лодок» давя на султана с целью получения уступок, уверенные в том, что это взбесит царя и в надежде на то, что они смогут принудить британцев к альянсу с Францией против русской агрессии{116}.
Эта политика принесла свои дивиденды. В ноябре 1852 года Порта выпустила новый указ, дающий католикам право иметь ключ к Храму Рождества Христова в Вифлееме, открывая им доступ в придел Яслей и пещере Рождества. Со Стратфордом Каннингом в Англии, британский поверенный в делах в Константинополе, полковник Хью Роуз объяснил указ тем фактом, что самый новый паровой линейный корабль французского флота, Шарлемань, может прийти из Средиземного моря со средней скорость. 8,5 узлов, тогда как его близнец, Наполеон, может идти со скоростью 12 узлов, означая, что французы могут победить оба технологически отсталых флота, и русских и турок{117}.
Царь был в бешенстве из-за турок, прогнувшихся под французским давлением и сам угрожал применением силы. 27 декабря он приказал мобилизовать 37 000 солдат из 4-го и 5-го армейских корпусов в Бессарабии для подготовки молниеносного удара по турецкой столице, и еще 91 000 солдат для одновременной кампании в дунайских княжествах и на остальных Балканах. То, что он издал приказ самостоятельно, без консультаций с Нессельроде, своим министром иностранных дел, и князем Долгоруковым, военным министром, и даже с графом Орловым, руководителем Третьего отделения, было признаком его нетерпения. При дворе возникли разговоры о разделе Оттоманской империи, начиная с русской оккупации дунайских княжеств. В меморандуме написанном в последние недели 1852 года Николай наметил планы для раздела Оттоманской империи: Россия получает дунайские княжества и Добруджу, земли дельты Дуная, Сербия и Болгария становятся независимыми государствами, адриатический берег отходит Австрии, Кипр, Родос и Египет к Британии, Франция получает Крит, Греция увеличивается за счет островов Архипелага, Константинополь становится свободным городом под международной протекцией, и турки изгоняются из Европы{118}.
В этот момент Николай начал новый раунд переговоров с британцами, чья превосходящая сила на море будет решающим фактором в любом конфликте между Францией и Россией на Ближнем Востоке. До сих пор убежденный в том, что он достиг понимания с британцами во время своего визита 1844 года, теперь он верил в то, что он может призвать их на помощь для сдерживания Франции и навязать соблюдение договорных прав России в Оттоманской империи. Но еще он надеялся на то, что он сможет их убедить, что наконец пришло время раздела Турции. Царь имел несколько бесед с лордом Сеймуром, британским послом в Санкт-Петербурге, в январе и феврале 1853 года. «На наших руках больной человек», начал он говорить о Турции, «серьезно больной человек, было бы большим несчастьем, если бы выскользнул из наших рук, особенно до того, как сделаны необходимые приготовления». «Очень важно» во время распада Оттоманской империи на части, чтобы Британия и Россия достигли соглашения по организованному разделу, лишь бы остановить французов от посылки экспедиции на Восток, события, которое вынудит послать свои войска на оттоманскую территорию. «Если Англия и Россия договорятся», сказал царь Сеймуру, «то совершенно неважно, что думают другие державы». Говоря «как джентльмен», Николай заверял посла, что Россия уже отказалась от территориальных претензий Екатерины Великой. У него нет никакого желания завоевывать Константинополь, который бы он хотел видеть международным городом, но и по этой же причине он бы не позволил британцам или французам получить контроль над ним. В хаосе оттоманского краха, он будет вынужден занять столицу на время (en dépositaire) для предотвращения «распада Турции на мелкие республики, приюты Кошутов и Мадзини и других революционеров Европы», и для защиты православных христиан от турок. «Я не могу отступить от исполнения своей священной обязанности», подчеркивал царь. «Наша религия, установившаяся в этой стране, пришла к нам с Востока, и нельзя никогда исключать из вида наши чувства равно как и обязательства»{119}.
Планы царя по разделу не шокировали Сеймура. В своем первом отчете лорду Джону Расселу, министру иностранных дел, он даже казалось приветствовал эту идею. Если Россия и Британия, две христианские державы, «наиболее заинтересованные в судьбах Турции», смогли бы занять место мусульманского правления в Европе; по его словам, «благородный триумф, которого бы смогла достичь цивилизация девятнадцатого века». В коалиционном правительстве лорда Абердина многие, включая Расселла и Уильяма Гладстона, канцлера Казначейства, задавались вопросом, стоит ли поддерживать Оттоманскую империю, когда христиане в ней преследуются турками. Но другая часть была твердо привержена реформам Танзимат и требовала времени для их выполнения. Прокрастинация определенно устраивала британцев, после того как они оказались между русскими и французами и не доверяли и тем и другим в равной степени. «Русские обвиняют нас в излишней французскости», как проницательно отметила королева Виктория, «а французы обвиняют нас в излишней русскости». Кабинет отверг идею царя о неизбежности оттоманского падения и решил не планировать наперед под гипотетические обстоятельства, что само по себе могло бы подстегнуть кончину Оттоманской империи возбуждением христианских восстаний и ответных репрессий турок. На самом деле настойчивость царя в вопросе неизбежного краха возбудило подозрения в Вестминстере, что он сам строит планы и приближает его своими действиями. Сеймур заметил после одной из бесед с царем: «вряд ли может быть иначе, когда суверен, настаивающий со всей неуступчивостью на будущей