Когда Таймс предположила, что балканские христиане могут предпочесть протекцию царя вместо продолжения правления султана, Морнинг Геральд и Морнинг Адвертайзер обвинили её страстными националистическими упреками в неанглийскости: «хоть это напечатано по-английски, но это единственная английскость в этом тексте. Что касается России, то тут все русское»{190}.
Во Франции пресса тоже активно влияла на внешнюю политику Наполеона. Наибольшее давление было со стороны провинциальной католической прессы, которая призывала к войне с Россией с самого начала спора о Святых местах. Их призывы стали еще громче после новостей о Синопе. «Война с Россией прискорбна, но необходима и неизбежна», утверждала передовица в Юнион фран-комтуаз 1 января 1854 года, потому, что «если Франция и Британия не смогут остановить русскую угрозу в Турции, русские их поработят так же как и турок».
Лейтмотивом антирусской пропаганды был «крестовый поход цивилизации против варварства», тема доминировавшая в русофобском бестселлере 1854 года Гюстава Доре «Histoire pittoresque, dramatique et caricaturale de la Sainte Russie»[28]. Основная идея прототипа для карикатур Доре, что варварство России является источником её агрессии, было общим местом среди провоенного лобби по обе стороны Канала. В Британии её использовали для опровержения доводов Кобдена и Брайта, что Россия была слишком отсталой для вторжения в Англию. Была запущена общественная кампания для подтверждения довода о том, что из-за своей чрезмерной отсталости Россия должна наращивать свои ресурсы за счет территориальной экспансии. Во Франции дискуссия была окрашена более сильными культурными подтекстами, проводя сравнение между русскими и гуннами. «Император Николай подобен Атилле», заявляла передовица в газете Импарсиаль в январе 1854 года:
Думать иначе это значит отвергать все понятия порядка и справедливости. Ложность в политике и ложность в религии, вот что представляет Россия. её варварство, которое пытается подражать нашей цивилизации, вдохновляет её недоверие, её деспотизм наполняет нас ужасом… её деспотизм возможно подходит населению, которое пресмыкается на границе животного существования подобно стаду фанатичных зверей, но оно не подходит цивилизованным людям… Политика Николая породила бурю негодования во всех цивилизованных государствах Европы. Эта политика насилия и грабежа, это разбой широчайшего масштаба{191}.
Для ультрамонтанистской прессы величайшей угрозой западной цивилизации была религия России. Если не остановить марш царских армий на запад, утверждала она, христианский мир будет побежден православием и новая эра религиозного преследования поработит католиков. «Если мы позволим русским одержать победу над Турцией», писал редактор Юнион фран-комтуаз, «то вскоре мы увидим греческую ересь насаждаемую нам армиями казаков, Европа потеряет не только свою свободу, но и свою религию… Мы будем вынуждены смотреть как наших детей учат греческой схизме и католическая религия погибнет в замерших пустынях Сибири, куда отправят тех, кто осмелится поднять свой голос в её защиту». Повторяя слова кардинала Парижа, Спектатёр де Дижон призывал католиков Франции к «священной войне» против русских и греков в защиту религиозного наследия:
Россия представляет собой особую угрозу всем католикам и никто из нас не должен это неверно воспринимать. Император Николай говорит о привилегиях грекам в Храме Гроба Господня, привилегий заработанных русской кровью. Пройдут века прежде чем русские прольют хотя бы долю той крови, которые пролили французы в своих крестовых походах в Святые места … У нас есть наследие, которое мы должны сохранить, интерес, который нам следует отстаивать. Но это еще не все. Нам прямо угрожает прозелитизм греко-русской церкви. Мы знаем, что в Санкт-Петербурге лелеют мечты навязать Западу религиозную автократию. Они надеются обратить нас в свою ересь безграничным расширением своей военной силы. Если Россия встанет на Босфоре, она завоюет Рим так же быстро как и Марсель. Быстрой атаки будет достаточно, чтобы свергнуть Папу и кардиналов до того, как кто-то успеет вмешаться.
Для провинциальной католической прессы эта священная война также стала бы шансом укрепить религиозную дисциплину на родине для противодействия секуляризационному влиянию революции и вновь поставить церковь в центр народной жизни. Французы которые были теперь разделены баррикадами 1848 года снова бы объединились через защиту своей веры{192}.
Наполеон ухватился за эту идею. Без сомнения, он воображал, что победоносная война примирит нацию с карательной армией, организовавшей его переворот. Однако французский народ никогда в действительности не разделял его энтузиазма, и оставался в целом безразличен к спору о Святых местах и к Восточному вопросу, даже после того как стали известны новости о Синопском сражении. Лишь Наполеон, который говорил о следовании «путем чести» и борьбе с русской агрессией, это лишь пресса озвучивала «негодование французского общества», а по докладам местных префектов и прокуроров обычных людей это не трогало. Хотя французы и будут сражаться, и умирать, в Крыму во много большем числе чем британцы, причины войны их никогда не волновали так как их союзников. Наоборот, французы воспринимали в штыки идею войны, в которой они будут союзниками англичан, их традиционных противников. Было широко распространено мнение, что Францию втягивают в войну за британские имперские интересы, тема постоянно поднимаемая оппозицией Наполеона, и что Франции придется заплатить за это свою цену. Предпринимательская среда была особо настроена против идеи войны, опасаясь повышения налогов и истощения экономики. По некоторым прогнозам, любая война не продлившись и года станет настолько непопулярной, что Франция будет вынуждена просить о мире.
В конце января, антивоенные чувства проникли в окружение императора. 4 января на совете высших чиновников созванном Наполеоном для обсуждения протеста России против входа французского и британского флотов в Черное море двое из ближайших политических союзников императора, Жан Бино, министр финансов, и Ашиль Фуль, государственный советник, отстаивали примирение с Россией во избежания сползания в войну. Они были озабочены недостаточностью военных приготовлений: армия не была мобилизована и не готова к войне в первые месяцы 1854 года, сокращенная из-за британских страхов французского вторжения после переворота в декабре 1851 года. Бино даже угрожал отставкой в случае начала войны, на том основании, что будет невозможно собрать необходимые налоги без серьезных социальных потрясений (угроза, которую он не исполнил). Эти проявления несогласия достаточно отрезвили Наполеона, чтобы заново подумать о его планах войны и возобновить поиск дипломатического решения кризиса. 29 января он написал напрямую царю, предлагая переговоры с австрийским посредничеством и предлагая в качестве основы для переговоров убрать французский и британский флоты из Черного моря, если царь отзовет свои войска из дунайских княжеств. Письмо Наполеона было тут же опубликовано, ход предназначенный доказать взволнованной французской публике, что император делал все, что возможно ради мира, как он сам признался барону Хюбнеру, австрийскому послу в Париже{193}.
Палмерстон и его партия войны зорко следили за французами. Их встревожило то, что Наполеон может попробовать выйти из военного противостояния с Россией в любой момент и приложили все возможные усилия для укрепления его решительности и противодействовали его усилиям направленным на дипломатическое урегулирование. Именно британцы, а не французы хотели войны и стремились к ней в первые месяцы 1854 года.
Непримиримость царя упростила задачу. 16 февраля Россия разорвала отношения с Британией и Францией и отозвала послов из Лондона и Парижа. Пять дней спустя царь отверг предложение Наполеона quid pro quo в Черном море и княжествах. Вместо этого он выдвинул предложение западным флотам остановить турок от поставок оружия на черноморское побережье России — очевидный намек на причины Синопа. Только при этом условии, и только при нём одном он предложил прислать представителя Порты в Санкт-Петербург. Понимая, что его упрямая позиция вела к войне, он предупредил Наполеона, что Россия в 1854 году будет такой же как и в 1812 году.
Это было удивительно резко со стороны царя, ответить так французам, которые предложили ему наилучший выход из конфронтации с британцами и турками. Французское предложение было его последней возможностью избежать полной изоляции на континенте. Он попытался выстроить отношения с австрийцами и пруссаками в конце января, послав графа Орлова в Вену предлагая защитить Австрию от западных держав (очевидный намек на страхи Франца-Иосифа, что Наполеон может создать проблемы Габсбургам в Италии), в обмен на подписание декларации нейтралитета вместе с Пруссией и германскими государствами. Но австрийцы были обеспокоены русским наступлением на Балканах, они не стали выслушивать предложения царя присоединиться к разделу Оттоманской империи, и дали ясно понять, что они не будут действовать совместно с русскими, если только турецкие границы останутся неизменными. Их также беспокоила угроза сербского восстания в поддержку русского наступления, поэтому они разместили 25 000 дополнительных войск на границе с Сербией{194}.
9 февраля царь узнал о провале миссии Орлова. Также ему стало известно, что австрийцы на самом деле готовятся отправить свои войска в Сербию, чтобы предотвратить оккупацию его войсками. Поэтому и казался необычным его отказ использовать единственный оставшийся шанс, увертюру Наполеона, чтобы избежать войны с западными державами, войны, которую как он боялся, он мог проиграть, если Австрия будет против России. Хочется верить, как это делают некоторые историки, что Николай окончательно потерял всякое чувство меры, что склонность к психическим расстройствам, с которыми он родился, его импульсивность и опрометчивость и меланхолическая раздражительность, замешанные на его высокомерии, приобретенном после почти тридцати лет автократического правления и лести подхалимов