coup de main с разрушением военных укреплений и Черноморского флота до того как они прибудут. Разумно предполагалось, что менее успешное нападение на Севастополь возможно потребует занятия Перекопа, перешейка, отделявшего Крым от континента, для перерезания русского снабжения и пополнения. В своей депеше от 29 июня Ньюкасл приказал Реглану выполнить приказ «без промедления». Однако Реглан отказался от выполнения приказа, заявив, что его войска будут страдать от жары крымских равнин{254}.
С приближением даты вторжения военное руководство внезапно перепугалось. Французы, в частности, имели свои сомнения. Указания Ньюкасла Реглану были продублированы маршалом Вэйаном, военным министром, к Сент-Арно, но командующий французскими войсками отнесся к плану скептически. Его сомнения разделяло и большинство его офицеров, считавших, что подобное нападение пойдет больше на пользу Британии, как морской державе, нежели Франции. Но подобные сомнения были отметены в сторону, под давлением политиков в Лондоне и Париже, жаждущих наступления для удовлетворения настроения публики, и озабоченных тем, как убрать войска из холерной Варны. В конце августа Сент-Арно пришел к выводу, что он потеряет меньше людей в нападении на Севастополь, чем их уже умерло от холеры{255}.
Приказ на посадку на корабли был встречен с облегчением большей частью войск, которые, со слов Эрбе, «предпочли бы сражаться как мужчины, нежели чахнуть от голода и болезней. «Люди и офицеры с каждым днем с возрастающим отвращением смотрят на свою судьбу», писал Роберт Портал, британский кавалерийский офицер, в конце августа.
Они не делают ничего кроме того, что хоронят товарищей. Они громко заявляют, что их сюда отправили не для войны, а чтобы они зачахли и умерли в этой стране от холеры и лихорадки… Мы слышали, что во французском лагере был бунт, солдаты клянутся, что они они готовы отправится куда угодно и ради чего угодно, но только бы не оставаться тут и умирать.
Слухи о бунте во французском лагере были подтверждены полковником Роузом, прикомандированным к французскому штабу, который рапортовал в Лондон 6 сентября, что французское командование «не очень хорошо отзывается о стабильности и воле к сопротивлению у французских солдат»{256}.
Пришло время отправить их на войну, до того, как они падут жертвой болезней или поднимутся против своих офицеров. 24 августа началась посадка. Пехоту переправляли на корабли, за ней последовала кавалерия со своими лошадьми, повозки с боеприпасами, телеги с припасами, скот, и наконец тяжелая артиллерия. Многие из марширующих к верфям были слишком больны и слабы, чтобы нести свои мешки или ружья, которые пришлось нести их более здоровым собратьям. У французов не хватало транспортов для их 30 тысяч человек и их пришлось грузить на военные корабли, что сделало бы их беспомощными в случае нападения русского Черноморского флота. Защита конвоя полностью пала на Королевский флот, чьи корабли сопровождали 29 пароходов и 56 линейных кораблей перевозящих британские войска. На причалах возникли неприятные сцены, когда было объявлено, что не все солдатские жены, прибывшие из Британии, смогут попасть в Крым[40]. Разбитые горем женщины, разделенные со своими мужчинами боролись за место на кораблях. Некоторых провезли тайком. В конце концов командование сжалилось над ними, получив информацию о том, что в Варне никакого размещения для них не предусмотрено, и пустило многих из них на корабли.
2 сентября посадка была закончена, но плохая погода задержала отплытие до 7 сентября. Флотилией из 400 кораблей, пароходов, военных кораблей, транспортов, парусников, военных буксиров и других малых кораблей командовал контр-адмирал сэр Эдмунд Лайонз на корабле Агамемнон, первом винтовом линейном корабле королевского флота, способного развивать 11 узлов и вооруженного 91 пушкой. «Люди запомнят прекрасное утро 7 сентября», писал Кинглейк.
Лунный свет еще лежал на воде, когда люди, смотрящие с бесчисленных палуб на восток, смогли поприветствовать рассвет. Летний бриз дул с земли. Без четверти пять пушка с Британии дала сигнал поднять якорь. Воздух наполнился дымом двигателей и было трудно увидеть как и откуда придет приказ двигаться; но вскоре Агамемнон двинулся с сигналами на всех своих мачтах — потому что Лайонз был на его борту и управлял и командовал конвоем. Французские военные пароходы двинулись с транспортами на буксире и их большие корабли выстроились в линию. Французы собрались быстрее англичан и в лучшем порядке. Многие из их транспортов были малого размера, и поэтому представляли собой рой. Наши транспорты отправились пятью колоннами по тридцать кораблей в каждой. Затем — охраняя всех — английский военный флот, одной колонной медленно выдвинулся из залива{257}.
7. Альма
Вскоре союзные флоты растянулись по Черному морю, движущийся лес мачт, перемежаемый огромными черными облаками дыма и пара. Это был фантастический вид, «подобно огромному промышленному городу на воде», отметил Жан Каброль, врач французского главнокомандующего маршала Сент-Арно, который был сейчас смертельно болен на борту Вилль де Франс. Каждый французский солдат имел в своем вещмешке рационов на 8 дней — рис, сахар, кофе, сало и сухари и во время погрузки на транспорты каждому было выдано большое одеяло, на котором он спал на палубе. У британцев всего было намного меньше. «Хуже всего», писал Джон Роуз, рядовой 50-го полка, своим родителям из Варны, «это то, что мы не можем получить стакана грога за деньги. Мы живем на полутора фунтах черного хлеба и фунте мяса, но это не для людей»{258}.
Солдаты на кораблях не имели понимания, куда они отправляются. В Варне их держали в неведении о военных планах и среди них циркулировали всевозможные слухи. Кто-то считал, что они отправляются в Черкесию, другие, что в Одессу, или в Крым, но никто не знал точно, что ожидать. Без карт и без знания русского южного побережья, которое они наблюдали со своих кораблей, можно было в равной степени считать его побережьем Африки, все предприятие выглядело как приключение эпохи открытий. Незнание открыло путь воображению людей, некоторые полагали, что им придется столкнуться с медведями и львами, когда они высадятся в «джунглях» России. Мало кто понимал, за что они воюют, помимо «побить русских» и «исполнить божью волю», если процитировать письма домой пары французских солдат. Если взять за образец рядового Роуза, то многие из солдат даже не знали, кто был их союзниками. «Мы в 48 часах от Севастополя», писал он своим родителям и его западный акцент отражался на письме:
место, где мы собираемся высадиться находится в 6 милях от Севастополя и первое столкновение будет с турками и русскими. Их 30 000 турок и 40 000 Hasterems [австрийцев] помимо французов и англичан недолго еще ждать как мы начнем и мы думаем что враги бросят свое оружие когда увидят наши силы против них и я надеюсь, господи помоги, вернуться из заварушки и возвратиться в мой материнский дом и тогда я смогу рассказать вам о войне{259}.
Когда экспедиция отправилась в Крым её лидеры не имели определенности в какой точке производить высадку. 8 сентября Реглан на пароходе Карадок провел совещание с Сент-Арно, находившемся на Вилль де Франс (с одной рукой Реглан не мог подняться на борт французского корабля, а Сент-Арно был болен раком желудка и был слишком слаб, чтобы встать с постели, из-за чего совещание пришлось проводить через посредников). Сент-Арно в конце концов согласился с выбором места высадки Регланом, в Каламитском заливе, на длинном песчаном пляже в 45 километрах к северу от Севастополя, и 10 сентября Карадок отправился с группой высших офицеров, включая генерала Франсуа Канробера, заместителя Сент-Арно, с целью предпринять разведку западного берега Крыма. Союзный план изначально состоял во внезапном захвате Севастополя, но его пришлось оставить из-за отдаленности Каламитского залива.
Для защиты десантных отрядов от возможных атак русских с фланга, союзные командующие решили сначала занять Евпаторию, единственную якорную стоянку в этой части побережья и полезный источник чистой воды и провизии. С моря наиболее выдающейся чертой города было огромное количество мельниц. Евпатория была богатым центром торговли и переработки зерна с полей крымской степи. Население в 9000 человек состояло преимущественно из крымских татар, русских, греков, армян и караимских евреев, которые выстроили великолепную синагогу в центре города{260}.
Оккупация Евпатории, первом месте высадки союзных армий на русской земле, была до комичного прямолинейна. В полдень 13 сентября союзные флоты вошли в залив. Люди из города собрались на набережной или наблюдали из окон и с крыш, как Николай Иванович Казначеев, комендант, градоначальник, таможенный и карантинный офицер Евпатории, стоял на конце главного пирса в парадной форме и при всех регалиях с группой русских офицеров, чтобы принять французских и британских «парламентеров», посредников, которые высадились, чтобы договориться о сдаче города. В Евпатории не было русских войск за исключением нескольких выздоравливающих солдат, поэтому у Казначеева не было ничего, чтобы противопоставить флотам Западных держав, кроме правил своих ведомств и на них он и полагался, спокойно, но совершенно безрезультатно настаивая на том, чтобы высаживающиеся войска высаживались в лазарете и прошли через карантин. На следующий день город был занят небольшим отрядом союзных войск. Они дали гарантии личной безопасности местному населению, пообещали платить за все все взятое у них и дали день на отъезд всем желающим уехать. Многие уже покинули эту область, особенно русские, основные управляющие и землевладельцы местности, которые в первые же дни появления кораблей Западных флотов, погрузили свои вещи на телеги и бежали к Перекопу, с надеждой попасть на большую землю до того, как Крым будет отрезан неприятелем. Русские боялись татар, 80 процентов крымского населения, так как они сами были захватчиками. Когда союзные флоты появились у крымского побережья большая группа деревенских татар восстала против своих русских правителей и сформировала банды в помощ