Подобно всем солдатам накануне большого сражения, они пытались спрятать свой страх от своих товарищей. Вместе со спадающей жарой дня, уступавшей место холодной ночи, солдаты обеих армий готовились к следующему утру: для многих это будут их последние часы. Они жгли костры, готовили ужин и ждали. Многие ели мало. Некоторые ритуально чистили свои ружья. Другие писали письма своим семьям. Многие молились. Следующий день был религиозным праздником на православном календаре, Рождеством Пресвятой Богородицы, проводились молебны с просьбами о защите. Группы солдат сидели у костров, говорили допоздна, старики рассказывали истории о прошлых сражениях молодым. Они пили, курили, шутили, пытаясь оставаться спокойными. Иногда раздавалось пение, которое плыло над равниной. С севастопольской дороги, где Меншиков поставил свою палатку, раздавался хор Тарутинского полка, их глубокие басы исполняли песню сочиненную генералом Горчаковым:
Жизни тот один достоин,
Кто на смерть всегда готов;
Православный русский воин,
Не считая, бьет врагов.
Что французы, англичане,
Что турецкий глупый строй!
Выходите, басурмане,
Вызываем вас на бой!
Вызываем вас на бой!
Постепенно звезды заполнили небо и угасли костры и шум беседы стал тише. Люди лежали и пытались заснуть, хотя удавалось это немногим, в странной тишине, нависшей над долиной, прерываемой только лаем голодных собак, бродивших по брошенной деревне{272}.
В три часа утра Ходасевич не мог спать. Было все еще темно. В русском лагере солдаты «собрались вокруг больших костров, которые они развели из того, что смогли найти в деревне Бурлюк».
Через некоторое время я поднялся на холм (потому что наш батальон стоял в овраге), взглянуть на бивуаки союзных армий. Было однако видно мало, помимо костров, и время от времени темные тени перемещались перед ними. Все было тихо и было мало признаков наступающей схватки. Там лежали обе армии, можно сказать, бок о бок. Сколько или кто из них пойдут в бой в последний раз было бы невозможно определить. Вопрос невольно навалился на меня, не буду ли я одним из этого числа?{273}.
К четырем утра французский лагерь зашевелился. Люди готовили кофе, шутили о том, какую трепку они зададут русским и потом последовал приказ надеть вещмешки и строится, для получения приказов. «Разрази меня гром!», обратился капитан 22-го полка к своим людям. «Мы французы или нет? Двадцать второй либо отличится сегодня, либо мы все негодяи. Если кто-то из вас отстанет сегодня, я проткну его кишки своей саблей. Равнение направо!». В русском лагере люди тоже встали с первым светом и слушали речи своих командиров: «Сейчас, мужики, наконец пришло хорошее время, хотя мы и ждали слишком долго до него, мы не опозорим русскую землю; отбросим врага назад, и порадуем отца нашего, царя-батюшку, затем мы сможем вернуться домой с почетом, что мы заработали». В семь утра в русском лагере молились Богородице, призывая её на помощь против врага. Священники обходили строй с иконами, солдаты преклонялись до земли и крестились в молитве{274}.
К середине утра союзные армии собрались на равнине, британцы слева от севастопольской дороги, французы и турки справа, вытянувшись до прибрежных скал. День был ясный и солнечный, воздух был недвижен. С Телеграфной горы, куда в экипажах прибыли разодетые зрители Меншикова для наблюдения за сражением, можно было ясно видеть французскую и британскую форму; звуки их барабанов, труб и волынок, даже можно было слышать бряцание металла и ржание лошадей{275}.
Русские открыли огонь первыми, когда союзники подошли на расстояние в 1800 метров — дистанцию отмеченную колышками, чтобы показать артиллеристам, что наступающие были на дистанции поражения — но британцы и французы продолжали двигаться к реке. По плану союзников, который был согласован в предыдущий день, две армии должны были двигаться одновременно широким фронтом и пытаться обойти левый фланг противника, дальний от моря. Но в последний момент Реглан решил, что британцы не будут наступать пока французы не прорвутся справа; он приказал своим войскам лечь на землю на дистанции поражения русских пушек; откуда они смогут спуститься к реке, когда придет время. Они лежали полтора часа, с 13:15 до 14:45, неся потери, после того как русские артиллеристы вычислили дистанцию. Это был удивительный пример нерешительности Реглана{276}.
Пока британцы лежали на земле, дивизия Боске добралась до реки недалеко от моря, где скалы резко вздымались вверх, почти на 50 метров над рекой, Из-за чего Меншиков решил, что эти позиции не надо защищать артиллерией. Во главе дивизии Боске был полк зуавов, большинство из них были североафриканцы с опытом сражений в горах Алжира. Оставив свои вещмешки на берегу реки, они переплыли её и быстро начали карабкаться по утесам под плотным прикрытием деревьев. Русские были изумлены проворностью зуавов, сравнив их с обезьянами из-за того, как они использовали деревья, чтобы забраться по скалам. Достигнув плато зуавы прятались за скалами и кустами и расстреливали защитников из Московского полка одного за одним в ожидании подкрепления. «Зуавы так хорошо замаскировались», вспоминал Нуар, который был в числе первых добравшихся до плато, «что даже хорошо обученный офицер едва ли бы смог их обнаружить своими глазами». Вдохновленные зуавами все больше французских солдат забиралось на скалы. Они затащили вверх по расщелине двенадцать пушек, люди хлестали своих лошадей саблями, если они отказывались подниматься по каменистой тропе, и как раз вовремя, чтобы ответить дополнительным солдатам и артиллерией, которых Меншиков снял с центра позиции в отчаянной попытке остановить обход своего левого фланга{277}.
Положение русских было более или менее безнадежным. Когда прибыла артиллерия, уже вся дивизия Боске и много турок уже достигли плато. У русских было больше пушек, 28 против французских 12, но французские пушки были большего калибра и дальнобойнее, а стрелки Боске, держали русских артиллеристов на дистанции, откуда только более тяжелые пушки французов сохраняли эффективность. Ощущая свое преимущество, несколько зуавов в пылу сражения, станцевали польку на поле боя, насмехаясь над русскими, зная, что их пушки не могут их достать. Тем временем пушки союзного флота громили позиции русских на утесах, уничтожая моральный дух многих солдат и офицеров. Когда русская батарея прибыла наместо, они обнаружили, что остатки Московского полка уже отступали под тяжелым огнем зуавов, чьи винтовки Минье имели большую дальность стрельбы и большую точность, нежели устаревшие гладкоствольные ружья русской пехоты. Главнокомандующим на левом фланге был генерал-лейтенант В. И. Кирьяков, один из самых некомпетентных в царской армии, и редко бывавший трезвым. С бутылкой шампанского в руке он приказал Минскому полку стрелять по французам, но неверно направил их на киевских гусар, которые отступили под огнем. Без уверенности в своем пьяном командующем и обескураженный смертоносной меткостью французских винтовок Минский полк тоже начал отступать{278}.
В то же время в центре сражения две французские дивизии ведомые Канробером и принцем Наполеоном не смогли пересечь Альму из-за плотного огня русских с Телеграфной горы прямо напротив. Принц Наполеон отправил сообщение генералу де Лейси Эвансу, слева от себя, призывая британцев наступать и снять часть давления с французов. Реглан все еще ждал успеха от французской атаки перед тем как ввести в сражение британские войска, и сначала сказал Эвансу не принимать приказов от французов, но под давлением Эванса он все же уступил. В 14:45 он приказал пехоте Легкой, 1-ой и 2-ой дивизий наступать, хотя, что еще им следовало делать, он не сказал. Приказ типичный для хода мыслей Реглана, основанный на давно ушедшей эпохе наполеоновских войн, когда пехота использовалась для примитивного наступления на подготовленные позиции.
Как только люди поднялись со своих позиций, русские казаки, которые прятались в виноградниках, подожгли деревню Бурлюк, чтобы замедлить продвижение противника, хотя, по сути, все что они сделали, это создать облако дыма, которое затруднило русским артиллеристам прицеливание. Британцы наступали тонкой линией, чтобы увеличить огневую мощь ружейного огня, хотя в этой формации им было трудно поддерживать порядок на сильно пересеченной местности без эффективного командования линией. Русские были удивлены видом тонкой красной линии, явившейся сквозь дым. «Это было совершенно необычайно для нас», вспоминал Ходасевич, «мы никогда не видели войска, выстроенные в линию глубиной в две шеренги, и мы никогда не полагали возможным, что люди смогут атаковать с достаточной твердостью таким предположительно слабым порядком наши массивные колонны».
Наступающие линии ломались по мере того, как они проходили через горящую деревню и виноградники. Гончая бегала вокруг них за зайцами. Продвигаясь вперед малыми группами британцы очистили деревню от засевших там русских и выгнали их из виноградников. «Мы продвигались вперед гоня русские засады перед собой», вспоминал рядовой Блумфилд из Дербиширского полка. «Некоторые забирались на деревья, так чтоб они могли стрелять по нам, но мы видели их и снимали их с их насеста. Кто-то из них… застревал ногами или одеждой в деревьях и висел там часами». По мере приближения к реке британцы попали в пределы досягаемости русских орудий. Солдаты молча падали, будучи сраженными, но остальная линия продолжала двигаться вперед. «Что меня больше всего удивило», вспоминал генерал-лейтенант Браун из Легкой дивизии, «это тишина с которой работала смерть. Ни вид, ни звук, не выдавали причины; люди падали, перекатывались, выпадали из линии в пыль. Кого-то находила пуля, но все случалось в мистической тишине — они исчезали, оставались там, а мы шли дальше мимо них»