Если бы союзники наступали сразу от Альмы, они бы застали Севастополь врасплох. При всей вероятности, они бы захватили его за несколько дней, малым количеством человеческих жизней, в сравнении с десятками тысяч тех, кто умрет во время 349 дней осады, которая последует как результат их ошибок и задержек.
21 сентября русские силы были в беспорядке, Севастополь практически без защиты. Усугубляя ситуацию Меншиков решил, что не стоит тратить силы своих деморализованных войск на защиту города. Когда он собрал остатки своей армии на Каче, от двинулся маршем на Бахчисарай, чтобы прикрыть Крым и Перекоп от союзников и в ожидании подкреплений с большой земли, оставив Севастополь в руках 5000 войск и 10 000 моряков, которые были совершенно не готовы к такому виду войны. Русские не думали, что союзники начнут вторжение ранее весны и не укрепили защитные сооружения Севастополя. Северные городские укрепления не улучшались с момента постройки в 1818 году[45]. Стены Звездной крепости рушились от многих лет безнадзорности и не хватало пушек для защиты города от серьезного нападения. На южной стороне Меншиков приказал в январе 1854 года соорудить три новых батареи, но сооружения были лишь в немного лучшей форме. К морю были обращены крепкие стены, вооруженные грозными батареями, на входе в бухту стояли две хорошо вооруженные крепости, Карантинная батарея и Александровский форт, которых бы вместе было достаточно, чтобы свести к нулю огневую мощь союзного флота. Но со стороны земли защита Севастополя была относительно слабой. Одинарная каменная стена примерно в четыре метра высотой и два метра в толщину, с батареями на господствующих высотах, защищенными земляными и каменными сооружениями защищали только часть города. Не все эти укрепления были способны выдержать бомбардировку из мортир, а каменная стена защитила бы только от ружейного огня. В целом город был крайне уязвим и ожидалось, что он может пасть в любое время. По Тотлебену, который был поставлен руководить защитными работами, «не было практически нечего, что могло бы остановить неприятеля от того, чтобы войти в город пешком»{290}.
Вместо того, чтобы быстро вернуться в Севастополь для его обороны, русские войска отступающие от Альмы позволили себе отклониться и задержались на грабежи поместий покинутых землевладельцами из-за новостей о поражении. Отделенные от своих полков и офицеров войска потеряли всякую дисциплину. «Казаки были хуже всего», вспоминал свидетель, «не было ничего, что они не могли бы украсть».
Находя запертый дом они взламывали двери, ломали окна и шарили по всем комнатам, беря все, что они могли унести. Подозревая хозяев в том, что у них в доме есть спрятанные деньги, бриллианты и другие ценные вещи солдаты переворачивали все — даже подушки на диванах и креслах. Книги и библиотеки разрушались, большие зеркала было невозможно использовать, поэтому солдаты разбивали их, чтобы взять кусочек в свой карман{291}.
Союзные командующие не имели представления о степени слабости и беспорядке на стороне русских. Реглан хотел наступать на Севастополь как можно скорее, как это было ранее решено по плану, но французы не были готовы, оставив свои пожитки на другом берегу Альмы, перед тем как карабкаться на высоты, и им было необходимо время на их сбор. В отличие от британцев у них не было достаточно кавалерии для преследования русских и поэтому они были менее склонны к спешке. Как только инициатива была потеряна, командующие остановились в нерешительности, не зная что делать далее. Татарские шпионы дезинформировали их о неприступности Звездной крепости, что Меншиков будет защищать её всеми силами, и что город был практически беззащитен с южной стороны. Это подвигло союзных командующих оставить их предыдущий план быстрого нападения на город с севера и вместо это пойти в обход и подойти к городу с юга, что было активно поддержано сэром Джоном Бургойном, главным инженерным офицером[46].
Изменение планов было также продиктовано смелым решением русских взорвать свой флот. Осознавая, что они не могут ничего противопоставить союзным флотам в огневой мощи и скорости, командующие Черноморским флотом затопили пять линейных кораблей и два фрегата на входе в бухту, чтобы забаррикадировать вход в неё и не дать возможности союзным кораблям поддержать наступление с севера. Назначенные корабли были отбуксированы на места, их флаги спущены, были проведены молебны перед затоплением. Затем, в полночь 22 сентября, корабли были разрушены. Один фрегат[47]Трех святителей не желал тонуть. На следующее утро с близкой дистанции пароход-фрегат расстреливал его два часа, пока он не затонул. Шум было слышно в союзных армиях, которые стояли в то время на Каче, что подвигло Сент-Арно заявить в удивлении, когда он узнал откуда был шум, «какая пародия на Москву 1812 года»{292}.
С забаррикадированным входом в бухту и без возможности поддержки с кораблей, союзные командующие решили, что атаковать Севастополь с севера слишком опасно, и приняли решение нападать с южной стороны, где их корабли могли бы использовать Балаклавскую (для британцев) и Камышовую (для французов) бухты для поддержки своих армий. Изменение плана было фатальной ошибкой оценки ситуации — и не только потому, что защитные укрепления города были лучше на южной стороны. Переход на южную сторону Севастополя затруднял союзным армиям блокаду русского маршрута снабжения с большой земли, который был критически важным элементом стратегического плана. Если бы город был взят быстро, это бы не составило большой проблемы; но как только союзные командующие исключили coup de main[48], они попали в ловушку шаблонного военного мышления о том, как необходимо осаждать города; идеи, родом из семнадцатого века, которая включала в себя медленный и методичный процесс копания траншей в сторону города, так чтобы его можно было обстреливать артиллерией перед штурмом пехотой. Французы склонялись к долгой осаде и смогли убедить британцев вернуться к традиционному образу мысли. Это казалось менее рискованным недели быстрый штурм. Бургойн, главный инженер, который был за быстрый штурм, поменял свое мнение, на абсурдном обосновании, что быстрый штурм Севастополя встанет в 500 жизней, по его мнению, «совершенно необоснованных» потерь, даже после того как союзники потеряли 3600 человек при Альме (и потеряют еще десятки тысяч за время осады){293}.
23 сентября возобновился марш на юг. За два дня союзные войска пересекли плодородную долину рек Кача и Бельбек, поедая виноград, персики, груши и прочие фрукты, созревавшие в покинутых садах. Истощенные и утомленные сражением, многие солдаты падали от обезвоживания, и вдоль дороги колонны остановились, чтобы похоронить жертв холеры. Затем армии начали обходной маневр вокруг Севастополя, продираясь через густые дубовые леса Инкерманских высот пока они не добрались до Мекензиевых гор, названных так по имени шотландского поселенца восемнадцатого века. Здесь передовой отряд британской кавалерии столкнулся с арьергардом Меншикова, отходившим на северо-восток к Бахчисараю. Капитан Луис Нолан из 15-го полка королевских гусар, который был в авангарде со штабом лорда Реглана, посчитал, что это возможность для кавалерии нанести тяжелый удар по русским. С самой высадки в Крыму Нолан испытывал разочарование в британском командовании, которое не применяло кавалерию, сначала на Булганаке, затем на Альме, для преследования отступающих русских. Поэтому когда нападение гусар на арьергард русской армии было остановлено лордом Луканом, Нолан был вне себя от бешенства. В своем дневнике кампании он с Мекензиевых гор описал как русская армия смогла уйти:
Пушки, которые смогли ускользнуть, тащились вдоль дороги внизу, с некоторым количеством телег конвоя, который смог уйти. Рассеянная пехота бежала вниз по крутому склону без оружия, без касок, а несколько выстрелов из наших пушек подгоняли их к русской армии в плотных колоннах внизу. Два полка нашей кавалерии двинулись вдоль дороги по долине на некотором отдалении, подбирая телеги и лошадей, которых мы захватили всего 22, среди них походную карету генерала Горчакова с двумя прекрасными вороными лошадьми{294}.
Союзные армии сильно растянулись, когда измученные отставшие заплутали в густых лесах. Дисциплина упала и многие солдаты, как казаки до них, начали грабить оставленные дома и поместья вокруг Севастополя. Дворец Бибиковых был разгромлен и разграблен французскими войсками, которые обеспечили себя шампанским и бургундским из обширных погребов и продолжили разгром, выбрасывая мебель из окон, разбивая окна и испражняясь на полах. Маршал Сент-Арно, который был при этом, не сделал ничего, чтобы остановить грабеж, который он видел как награду своим истощенным войскам. Он даже принял в подарок от войск небольшую конторку, который он отправил своей жене в Константинополь. Некоторые зуавы (у которых была традиция театральных представлений) переоделись в женскую одежду из будуара княгини и разыграли пантомиму. Другие нашли рояль и начали играть вальсы танцующим солдатам. Владельцы дворца покинули его лишь за несколько часов до прибытия французских войск и один офицер вспоминал:
Я вошел в небольшой будуар… Свежесрезанные цветы до сих пор стояли в вазах на каминной полке, на круглом столе был экземпляр журнала Illustration (французский журнал), ящик с письменными принадлежностями — перьями, бумагой, недописанное письмо. Письмо было от молодой девушки к своему жениху, который сражался при Альме; она писала ему о победе, успехе; о том, что уверенность была в сердце каждого, особенно в сердцах девушек. Жестокая реальность прервала все это — письма, иллюзии, надежды