Чем дальше на юг шли союзные армии, тем сильнее распространялась паника среди русского населения Крыма. Новости о поражении на Альме нанесли сокрушительный удар по настроениям, разрушив миф о русской неуязвимости, особенно против французов, идущий еще от 1812 года. В Симферополе, административной столице Крыма, была такая сильная паника, что Владимир Пестель, генерал-губернатор, приказал эвакуировать город. Русские упаковали свои пожитки на телеги и двинулись к Перекопу, надеясь достичь большой земли до того, как её отрежут союзные войска. Сказавшись больным, Пестель был в числе первых сбежавших. С начала паники он ни разу не появлялся на публике или принял какие-либо меры против беспорядков. Он даже не смог остановить татар от передачи военных запасов с русских складов союзникам. Сопровождаемый своими жандармами и большой свитой чиновников, Пестель выехал из города через большую толпу татар, которые свистели и улюлюкали ему вслед: «смотрите, как гяур[49] бежит! Наши освободители уже рядом!»{296}.
С момента прибытия союзных армий татарское население Крыма ощутило себя увереннее. До высадки татары осторожно заявляли о своей верности царю. Но с начала войны на Дунайском фронте русские власти стали особенно пристально следить за ними, казаки контролировали сельскую местность со всей свирепостью. Но как только союзные армии высадились в Крыму, татары тут же перешли на их сторону — в особенности татарская молодежь, которая была меньше подавлена годами русского владычества. Они видели во вторжении освобождение, признавали турок за солдат калифа (халифа) и заявили о верности новому «турецкому правительству», которое по их мнению было установлено в Крыму. Армии вторжения быстро заменили русского губернатора Евпатории на Топал-Умер-пашу, татарского торговца из города. Они также привезли с собой Муссада Гирея, наследника древней правящей династии Крымского ханства, который призвал татар Крыма поддержать вторжение[50].
Полагая, что они будут вознаграждены, татары пригоняли скот, лошадей, телеги в распоряжение союзных войск. Некоторые работали шпионами и разведчиками.
Другие присоединялись к татарским бандам, которые разъезжали по сельской местности запугивая русских землевладельцев поджогами домов и даже смертью, если они не отдадут им свой скот, продовольствие и лошадей для «турецкого правительства». Вооруженные саблями, татарские повстанцы надевали свои шапки из овечьей кожи навыворот, символизируя конец русской власти в Крыму. «Все христианское население полуострова живет в страхе перед татарскими шайками», писал Иннокентий, православный архиепископ Херсонско-Таврической епархии. Один русский землевладелец, который был ограблен на своей земле, думал что всадников подстрекали муллы ради мести христианам, полагая что вернется мусульманское правление. Определенно, в некоторых местах так и было, повстанцы вершили свои зверства не только против русских, но и армян и греков, разрушая церкви и даже убивая священников. Русские власти играли на религиозных страхах, чтобы собрать поддержку царским армиям. Путешествуя по Крыму в сентябре, Иннокентий объявил вторжение «священной войной» и говорил, что у России есть «великое и святое призвание защищать православную веру от мусульманского гнета»{297}.
26 сентября союзные армии достигли деревни Кадыкой, откуда им стал виден южный берег. В тот же день Сент-Арно побежденный своей болезнью передал свои обязанности главнокомандующего Канроберу. Пароход увез маршала в Константинополь, но он умрет в пути от сердечного приступа, и этот же пароход повезет его тело назад в Париж. Пароход так же привез с собой ложные вести о том, что осада Севастополя началась, подтолкнув Каули, британского посла в Париже, проинформировать Лондон о том, что союзные армии «видимо займут место» в течение нескольких дней{298}.
На самом деле, союзники были еще в трех неделях от начала осады. Прохлада русской зимы уже веяла в воздухе, они медленно разбивали лагерь на плато, смотрящее вниз на Севастополь с южной стороны. Несколько дней войска получали снабжение через Балаклаву, узкий пролив, едва заметный с моря, за исключением руин древнего генуэзского форта на вершине скалы[51]. Вскоре стало ясно, что залив был слишком мал, чтобы вместить все парусные суда. Французы передвинули свою базу в Камышовую бухту, которая на самом деле была лучше приспособлена чем Балаклава, так как она была больше и ближе к французскому лагерю у Херсонеса, места, где великий князь Владимир крестил Киевскую Русь в христианство.
1 октября капитан Эрбе взошел на высоты с небольшой группой французских офицеров, чтобы получше рассмотреть Севастополь лежавший от них всего в двух километрах. С полевыми подзорными трубами они смогли «увидеть достаточно много этого знаменитого города, чтобы удовлетворить свое любопытство», писал Эрбе своим родителям на следующий день:
Внизу можно было разглядеть фортификационные работы, на которых большое количество людей, орудовало своими кирками и лопатами; можно было даже увидеть женщин среди работников. В порту я смог четко различить, при помощи моей подзорной трубы, несколько военных кораблей мрачного вида, с белыми парусами по бортам, черным сходням и пушкам торчащим из амбразур. Если русские почтут за удовольствие установить все эти пушки на свои укрепления, то мы можем ожидать прелестную симфонию!{299}.
8. Севастополь осенью
Если бы Эрбе мог посетить Севастополь, как Толстой, в ноябре 1854 года, он бы увидел город в состоянии максимальной готовности и лихорадочной деятельности. В размашистом вступлении к своим «Севастопольским рассказам» Толстой переносит нас туда, в раннее утро, когда город пробуждается к жизни:
На Северной денная деятельность понемногу начинает заменять спокойствие ночи: где прошла смена часовых, побрякивая ружьями; где доктор уже спешит к госпиталю; где солдатик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо и, оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится Богу; где высокая тяжелая маджара на верблюдах со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она чуть не доверху наложена… Вы подходите к пристани — особенный запах каменного угля, навоза, сырости и говядины поражает вас; тысячи разнородных предметов — дрова, мясо, туры, мука, железо и т. п. — кучей лежат около пристани; солдаты разных полков, с мешками и ружьями, без мешков и без ружей, толпятся тут, курят, бранятся, перетаскивают тяжести на пароход, который, дымясь, стоит около помоста; вольные ялики, наполненные всякого рода народом — солдатами, моряками, купцами, женщинами, — причаливают и отчаливают от пристани.
На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, черных матросов и пестрых женщин. Бабы продают булки, русские мужики с самоварами кричат: сбитень[52] горячий, и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие ядра, бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного далее большая площадь, на которой валяются какие-то огромные брусья, пушечные станки, спящие солдаты; стоят лошади, повозки, зеленые орудия и ящики, пехотные козлы; двигаются солдаты, матросы, офицеры, женщины, дети, купцы; ездят телеги с сеном, с кулями и с бочками; кой-где проедут казак и офицер верхом, генерал на дрожках. Направо улица загорожена баррикадой, на которой в амбразурах стоят какие-то маленькие пушки, и около них сидит матрос, покуривая трубочку. Налево красивый дом с римскими цифрами на фронтоне, под которым стоят солдаты и окровавленные носилки, — везде вы видите неприятные следы военного лагеря{300}.
Севастополь был военным городом. Всего его население в 40 000 человек было так или иначе связано с жизнью военно-морской базы, чей гарнизон насчитывал примерно 18 000 человек, и от этого единства Севастополь приобретал свою военную силу. Там были моряки, которые жили со своими семьями со дня основания Севастополя в 1780-х годах. Социально город имел свою особенность: на главных бульварах редко можно было видеть гражданское платье среди военной формы. В Севастополе не было больших музеев, галерей, концертных залов или интеллектуальных сокровищ. Впечатляющие неоклассические здания городского центра все были военными по характеру: адмиралтейство, морская школа, арсенал, гарнизонные казармы, ремонтные мастерские, военные склады, военный госпиталь, офицерская библиотека, одна из самых богатых в Европе. Даже Дворянское собрание («статное здание с римскими цифрами») было превращено в лазарет во время осады.
Город был поделен на две разных части, Северную и Южную стороны, разделенные друг от друга морским заливом и единственное средство связи между двумя частями было по воде. Северная сторона города радикально отличалась от элегантных неоклассических фасадов вокруг военной бухты на Южной стороне. На Северной стороне было мало застроенных улиц, рыбаки и моряки жили там полусельским образом жизни, выращивая овощи и содержа скот при своих домах. На Южной стороне было иное, менее заметное разделение между административным центром на западной стороне военной бухты и морскими доками на восточной стороне, где матросы жили в казармах или со своими семьями в маленьких деревянных домах всего в нескольких метрах от защитных укреплений. Женщины развешивали свое белье на веревках между своими домами и крепостными стенами и бастионами