Пока британцы таскали свои пушки, французы принялись за рытье траншей, медленно продвигаясь вперед зигзагами к укреплениям Севастополя, а русские обстреливали их артиллерией. Начало первой траншеи было самым опасным, потому что защита от русских пушек была минимальной. Вооруженные лопатами и кирками, первая смена в 800 человек ползла вперед под прикрытием ночи, используя скалы как укрытия, пока они не достигли точки в пределах километра от 4-го бастиона[54], и начали закапываться в землю по линиям проведенным их командирами, наваливая землю в габионы перед собой для защиты от русских. Той ночью, с 9 на 10 октября, небо было ясное и безлунное, но северо-западный ветер сносил звуки земляных работ прочь от города и к рассвету сонные русские обнаружили, что французы вырыли защищенную траншею в 1000 метров длиной. Под тяжелой бомбардировкой 3000 французских солдат продолжали работу, копая новые траншеи каждую ночь и ремонтируя поврежденные русскими днем, пока бомбы из пушек и мортир летали над их головами[55]. К 16 октября первые пять французских батарей были построены из мешков с землей и деревянным частоколом, усиленные брустверами и парапетами и больше чем пятьдесят пушек были установлены на платформы приподнятые над землей{310}.
Последовав примеру французов, британцы тоже рыли траншеи и установили свои первые батареи на Зеленой горке (левый фланг) и на Воронцовой горе (правый фланг), две позиции разделенные глубоким оврагом. Смены по 500 человек на каждом фланге работали день и ночь, тогда как вдвое большие силы прикрывали их от русских, которые устраивали вылазки по ночам. «Я свободен от службы этим утром с 4 часов, после 24 часов в траншеях», писал капитан Редклифф из 20-го полка своей семье:
Когда мы скрылись под бруствером, который насыпали ночью, мы были достаточно укрыты, но были вынуждены лежать все время, потому, что конечно же, он был целью неприятельской артиллерии днем и ночью, а траншея была сделана только наполовину. Однако несколько человек были поставлены наблюдателями, чтобы говорить, когда она стреляла, наблюдая за дымом от пушек днем и за вспышками ночью и выкрикивая «выстрел» — тогда все в траншеях ложились и прятались за бруствером, пока он не пролетал и тогда принимались за работу. Держась такого образа мы потеряли только одного человека днем; он был убит ядром{311}.
16 октября окончательно было решено начать бомбардировку Севастополя следующим утром, несмотря на то, что британцы еще не закончили все работы. В союзном лагере стояло настроение оптимистического ожидания. «Все артиллерийские офицеры — французы, англичане, морские — говорили, что после 48 часов обстрела от Севастополя мало что останется кроме руин», писал своей семье Генри Клиффорд, штабной офицер Легкой дивизии. Со слов Ивлина Вуда, мичмана, который был свидетелем сражения при Альме с мачты своего корабля до того как его перевели на сушу в Морскую бригаду,
16 октября в нашем лагере ставки на то, что крепость падет за несколько часов были высоки. Некоторые из старых и более сдержанных офицеров оценивали, что русские смогут продержаться 48 часов, но это было крайнее мнение. Солдат предложил мне часы сделанные в Париже, которые он снял с русского офицера, убитого при Альме, за них он попросил 20 ш[иллингов]. Мои товарищи не позволили мне их купить, говоря, что через 48 часов золотые часы будут дешевле{312}.
На рассвете 17 октября, как только разошелся туман, русские увидели, что амбразуры вражеских батарей открыты. Не дожидаясь пока неприятель откроет огонь, русские начали свой обстрел по всей линии, а вскоре начался и союзный контробстрел, из 72 британских и 53 французских пушек. Через несколько минут пушечное сражение достигло своего пика. Грохот орудий, рев и свист ядер, оглушающие взрывы бомб подавили сигналы горнов и барабанов. Севастополь полностью исчез в плотном облаке дыма, которое повисло над полем сражения, не позволяя союзным артиллеристам тщательно прицеливаться. «Мы могли только сидеть и предполагать и надеяться, что у нас все идет хорошо», писал Калтроп, который наблюдал на бомбардировкой вместе с Регланом с каменоломен на Воронцовой горе{313}.
Для тысяч гражданских, прячущихся в разбомбленных руинах своих домов в Севастополе, это было самым ужасным моментом в их жизнях. «Я никогда не видел и не слышал ничего подобного ранее», писал один житель. «Двенадцать часов не прерывался дикий вой бомб, было невозможно различать между ними, и земля сотрясалась под нашими ногами… Плотный дым затянул небо и закрыл солнце; стало темно как ночью; даже комнаты были наполнены дымом»{314}.
С началом бомбардировки Корнилов отправился со своим адъютантом, князем В.И. Барятинским, осмотреть укрепления. Сначала они посетили Четвертый бастион, самое опасное место в Севастополе, которое обстреливали и британцы и французы. «Внутри Четвертого бастиона», вспоминал Барятинский, «картина была ужасна, а разрушения огромны, целые орудийные команды были поражены бомбами; раненых и мертвых уносили люди с носилками, но они все равно лежали вокруг грудами». Корнилов подходил к каждой пушке подбадривая расчеты. Затем он посетил Пятый бастион, под не меньшим огнем вражеской артиллерии, где он встретил Нахимова, как всегда одетого в мундир с эполетами. Нахимов был ранен в лицо, но казалось он не замечал этого, подумал Барятинский, кровь стекала по шее и испачкала белую[56] ленту его георгиевского креста, пока он говорил с Корниловым. Пока они беседовали, Барятинский увидел приближающегося офицера, хотя «у него не было глаз или лица, ибо его черты полностью исчезли в массе кровавой плоти», это были останки матроса, которого разорвало, офицер стирал их со своего лица и попросил у Барятинского сигарету. Игнорируя советы своего штаба, что продолжать обход слишком опасно, Корнилов продолжил свое турне на Третьем бастионе, на Редане (как называли его союзники), который обстреливался тяжелыми британскими пушками со смертоносной концентрацией мощи. Когда Корнилов прибыл туда, бастионом командовал капитан Попандул, но вскоре он был убит, как и пять последующих командиров в тот день. Корнилов прошел через систему траншей, на близкой дистанции к британским пушкам, пересек овраг и забрался на Малахов курган, где он побеседовал с ранеными солдатами. Он уже собирался спуститься вниз с вершины, чтобы завершить обход, в Ушакову балку, когда он был поражен ядром, которое оторвало нижнюю часть тела[57]. Его отнесли в госпиталь, где он вскоре умер{315}.
К полудню союзный флот присоединился к бомбардировке, нацеливая свои тяжелые орудия на Севастополь по дуге от входа в гавань, в 800–1500 метрах от берега (блокирование бухты затопленными русскими кораблями не позволяла им подойти ближе к своим целям). Шесть часов город обстреливался огнем 1240 союзных пушек; на береговых батареях было только 150 орудий. «Вид был самый устрашающий, если говорить о пушках», писал в своем дневнике Генри Джеймс, морской торговец, после наблюдения за бомбардировкой, находясь далее в море. «Несколько из линейных кораблей продолжали тяжелую канонаду и её можно было бы сравнить с дробью на огромном барабане… Мы могли наблюдать вздымающиеся массы воды, от ядер падающих в воду у подножия фортов, массы ядер летящих в стены». Канонада созданная флотами породила столько дыма, что русские артиллеристы даже не могли видеть кораблей. Некоторые из них теряли самообладание, но другие показывали выдающуюся отвагу, стреляя по вспышкам от выстрелов по невидимым кораблям, пока бомбы сокрушали все над их головами. Один артиллерийский офицер Третьего бастиона, основной цели французов, вспоминал, что видел людей, награжденных за свою храбрость в предыдущих сражениях и бегущих в панике когда начался обстрел. «Я разрывался между двумя чувствами», вспоминал он. «Одна половина меня хотела бежать домой, спасать свою семью, но мое чувство долга говорило, что я должен остаться. Мои чувства мужчины победили во мне солдата и я убежал искать свою семью»{316}.
На самом деле, несмотря на все свои пушки, французские и британские корабли несли больше потерь, чем наносили сами. Деревянные парусные суда союзного флота не могли подойти на достаточную дистанцию к каменным фортам прибрежных бастионов, чтобы нанести достаточный ущерб (блокада бухты в этом смысле достигла успеха), но их могли поджечь русские пушки, которые хотя и не были многочисленны, но (потому что они были установлены на земле) были точнее чем союзная канонада с большой дистанции. После примерно 50 000 выстрелов с минимальным ущербом для береговых батарей, союзный флот поднял якорь и ушел чтобы сосчитать потери: пять кораблей серьезно повреждены, убито 30 матросов и более 500 ранено. Без железных кораблей на паровой тяге союзный флот был обречен играть только вторичную роль для армии во время осады Севастополя.
Результаты первого дня на земле оказались для союзников не более обнадеживающими. Французы продвинулись у Рудольфовой горы, пока один из их складов не взлетел на воздух и они были вынуждены прекратить огонь, британцы нанесли сильный урон Третьему бастиону, ответственному за 1100 человек потерь со стороны русских, но у них не доставало тяжелых мортир, чтобы достичь превосходства в огневой мощи. Их новое хваленое оружие, 68-фунтовая пушка Ланкастера, оказалась ненадежной при стрельбе и неэффективной на длинной дистанции против русских земляных укреплений, которые проглатывали легкие бомбы. «Боюсь, что Ланкастер это провал», докладывал капитан Лашингтон генералу