Одного от вывел из строя страшным ударом сзади по шее, второй сбежал. Герберт нацелился в грудь третьему, но его палаш обломился в трех дюймах от эфеса… Он бросил тяжелый эфес в русского, который попал ему в лицо и казак упал на землю; он не был убит, но рана не давала ему видеть.
Майор Уильям Форрест из 4-го драгунского вспоминал свою яростную схватку
с гусаром, который ударил меня в голову, но бронзовый котелок выдержал удар, на голове остался только ушиб. Я рубанул его снова, но не думаю, что я нанес ему большей раны, чем он мне. Я получил удар в плечо в то же самое время, от кого-то другого, но лезвие было направлено неудачно и мне только порезали мундир и я получил ушиб плеча.
К удивлению потери были невысоки, не более чем дюжина убитых с обеих сторон и примерно 300 раненых, в основном на русской стороны, хотя битва продолжалась меньше 10 минут. Тяжелые мундиры русских и их киверы защищали их от большинства сабельных ударов, тогда как их оружие оказалось неэффективным против британских кавалеристов, у которых было преимущество в дистанции, они сидели на более высоких и тяжелых седлах{324}.
В таком роде схватки одна сторона должна была в итоге уступить. Ей оказались русские, которые первыми потеряли самообладание. Потрясенные схваткой, гусары развернулись и галопом помчались к северу балки преследуемые британской кавалерией, пока они не отошли под прикрытие русских батарей на Семякиных и Федюхиных высотах.
Пока русская кавалерия отступала, британская пехота спустилась с высот над Севастополем и двинулась маршем через южную балку для поддержки 93-го полка. Первая дивизия прибыла первой, за ней последовала 4-я, затем французские подкрепления, 1-я дивизия и два эскадрона африканских шассёров[61]. С прибытием союзной пехоты было маловероятно, что русская кавалерия снова атакует. Балаклава была спасена.
Когда русские решили ограничить свои потери и вернуться в лагерь, Реглан и его штаб на Сапун-горе увидел, что они снимают британские пушки с редутов. Герцог Веллингтонский не потерял ни одной пушки, как считают поклонники его культа в британском военном истеблишменте. Перспектива демонстрации этих орудий в качестве трофеев в Севастополе была невыносима для Реглана, который тут же отдал приказ Лорду Лукану, командиру Кавалерийской дивизии, вернуть Семякины высоты, заверив его в поддержке пехотой, которая только что прибыла. Лукан не мог видеть пехоту и не мог поверить, что ему надо будет действовать в одиночку, только кавалерией, против пехоты и артиллерии, поэтому три четверти часа он не предпринимал ничего, до тех пор пока Реглан на холме не поднял еще большей тревоги из-за судьбы британских орудий. В итоге он продиктовал Лукану второй приказ: «лорд Реглан желает, чтобы кавалерия быстро выдвинулась вперед, преследовала неприятеля и попыталась остановить его с захваченными орудиями. Конная артиллерия может сопровождать. Французская кавалерия слева от вас. Немедленно».
Приказ был не только неясный, он был абсурдным, и Лукан совершенно не понимал, что ему делать. С того места где он стоял, с западного конца Семякиных высот ему были видны, справа, британские орудия в редутах захваченные русскими у турок; слева, в конце Северной балки, где, как он знал, находятся основные силы русских, он видел вторые орудия, и далее и еще левее, на нижних склонах Федюхиных высот, от видел батарею русских. Если приказ Реглана был бы яснее, и что его задача отбить пушки захваченные на Семякиных высотах, атака Легкой бригады закончилась бы иначе, но из приказа было непонятно, какие орудия надо спасать. Единственный человек, который бы мог пояснить, что имелось в виду был адъютант, который доставил приказ, капитан Нолан из королевских гусар. Как и во многих кавалеристах в Легкой бригаде, в Нолане росло раздражение на Лукана из-за его неспособности задействовать кавалерию в подобии дерзкой атаки, от которой бы она заработала репутацию величайшей в мире. У Булганака и на Альме кавалерию остановили, не дав преследовать отступающих русских; на Мекензиевых горах во время марша на Балаклаву Лукан остановил атаку на русскую армию, перекающую их дорогу; и даже этим утром, когда Тяжелую бригаду русская кавалерия взяла числом, на расстоянии всего в несколько минут, лорд Кардиган, командир Легкой бригады, отказался использовать их для быстрой атаки на отступающего неприятеля. Легкая бригада была вынуждена наблюдать как их товарищи сражались с казаками, которые насмехались над ними из-за нежелания сражаться. Один из офицеров несколько раз потребовал у лорда Кардигана отправить в бой бригаду, и когда Кардиган отказался, хлопнул своей саблей по ноги выказывая неуважение. В бригаде были признаки неповиновения. Рядовой Джон Дойл из 8-го полка королевских ирландских гусар вспоминал:
Легкая бригада была недовольна, когда они видели Тяжелую бригаду и им не позволили прийти на помощь. Они стояли в своих стременах и кричали «Почему нас здесь держат?» и в тот же момент они сорвались и бросились сквозь наши линии, чтобы преследовать русское отступление, но они уже слишком далеко отошли от нас, чтобы их достать{325}.
Поэтому, из-за того, что Лукан спросил Нолана, что значил приказ Реглана, возникла вероятность инсубординации. Согласно описания, позже данном им в письме Реглану, Лукан спросил адъютанта в каком направлении он должен атаковать, а Нолан ответил в «самым непочтительным, но значительным образом», указывая на дальний конец балки. «Там, милорд, ваш противник, там ваши пушки». Со слов Лукана, Нолан указал не на пушки на Семякиных высотах, но на батарею из двенадцати русских пушек и основную силу казачьей кавалерии в дальнем конце Северной балки, по обеим сторонам которой у русских были еще орудия и стрелки. Лукан передал приказ Кардигану, который указал на безумие атаковать по долине против артиллерии и ружейного огня с трех сторон, но Лукан наставивал на том, что приказу следует подчиниться. Кардиган и Лукан (они были двоюродными братьями) ненавидели друг друга. Обычно именно такое объяснение дается историками, тому, что они не смогли посовещаться и найти способ обойти приказ, который по их мнению был отдан Регланом (это не было бы первым разом, когда приказы Реглана игнорировались). Но ничего в поведении Лукана не выдавало желания игнорировать приказ, на самом деле Легкая бригада приветствовала его, в жажде действий против русской кавалерии и с опасениями потери дисциплины в случае если бы им не дали атаковать. Сам Лукан позже писал Реглану, что он подчинился приказу, поскольку неисполнение «подставило бы меня и кавалерию под клевету, от которой нам было бы трудно защитить себя» — где он конечно же подразумевал клевету от своих людей и всей остальной армии{326}.
661 человек Легкой бригады двинулись шагом вниз по пологому склону Северной балки, 13-й легкий драгунский и 17-й уланский в первой линии, ведомые Кардиганом, 11-й гусарский сразу за ними, далее 8-й гусарский вместе с 4-м (полк Королевы) полком легких драгун. До позиции противника в конце балки было 2000 метров, и на регламентной скорости это заняло бы у Легкой бригады семь минут, чтобы покрыть это расстояние — артиллерия и ружейный огонь права от них, слева от них и перед ними, по всей дистанции. Как только первая линия перешла на рысь, Нолан, который был с 17-м уланским полком, проскакал вперед, размахивая саблей и, по многим версиям, выкрикивая ободрения своим людям, хотя также предполагалось, что он осознал ошибку и пытался перенаправить Легкую бригаду на Семякины высоты, где бы они были в безопасности от огня русских орудий. В любом случае первый выстрел выпущенный русскими взорвался над Ноланом и убил его. Из-за Нолана ли, или из собственного рвения, или из-за желания поскорее выбраться из флангового огня как можно быстрее (что остается неясным до сих пор), но два полка в первых рядах перешли в галоп задолго до приказа. «Вперед», кричал один из 13-го легкого драгунского, «не позволяйте этим ублюдкам (17-му уланскому) обогнать нас»{327}.
Пока они неслись под перекрестным огнем с холмов, ядра взрывали землю, ружейный огонь падал градом, в людей попадали и лошади падали. «Звук орудий и разрывы бомб оглушали», вспоминал сержант Бонд из 11-го гусарского:
Дым практически ослеплял. Лошади и люди падали там и тут и лошади которых не задело, так взбудоражились, что на некоторое время стало невозможно держать их на прямой линии. Кавалерист по имени Олрид скакавший слева от меня упал с лошади как камень. Я глянул назад и несчастный лежал на спине, его правый висок вырван и его мозг частично на земле.
Кавалерист Вингман из 17-го уланского видел как попало в его сержанта: «его голову начисто снесло ядром и еще наверно тридцать ярдов его обезглавленное тело держалось в седле, пика наготове, твердо зажатая под правой рукой». Так много людей и лошадей первой линии были убиты, что вторая линия в 100 метрах позади, должна была обогнуть первую, чтобы уклониться от искалеченных тел на земле и ошеломленных, испуганных лошадей, которые мчались без седоков по всем направлениям{328}.
Через несколько минут, то, что осталось от первой линии оказалось перед русскими артиллеристами в конце балки. Кардиган, чья лошадь дернулась из-за последнего залпа в упор, оказался, со слов свидетелей, первым прорвавшимся. «Мы оказались лицом к лицу с пламенем, дымом, ревом», вспоминал капрал Томас Морли из 17-го уланского, он сравнил это со «скачкой в жерло вулкана». Порубив артиллеристов своими саблями, Легкая бригада бросилась на казаков, которые по приказу Рыжова двинулись вперед для прикрытия орудий, тогда как некоторые атакующие пытались орудия укатить. Не имея времени на построение, они были атакованы, казаки «запаниковали при виде организованной массы кавалерии надвигающейся на них», вспоминал русский офицер. Они резко развернулись для отхода, видя, что их путь быть блокирован гусарскими полками, начали палить из ружей с близкой дистанции по с