.
За кулисами британского правительства стояли мощные сторонники более широкой европейской войны против России. Например, сэр Гарри Верней, либеральный член парламента от Бакингема[81], опубликовал брошюру «Наш спор с Россией», которая широко разошлась среди дипломатов и военного руководства весной 1855 года. Эту брошюру Стратфорд Каннинг, явно разделявший её идеи, отправил Палмерстону и Кларендону, а также сэру Уильяму Кодрингтону, командующему Легкой дивизией, который вскоре должен был стать главнокомандующим восточной армией, и в его архивах она сохранилась. Верни аргументировал, что Британии следует приложить больше усилий для вовлечения германцев в войну против России. У Германии было много оснований бояться русской агрессии: Берлин находился всего в нескольких днях марша от границ царской империи; она была в основном протестантской, поэтому имела много общего с Британией; и стратегически она было идеальной базой для войны по освобождению христианского Запада от «варварской» угрозы России. Используя привычные термины европейской русофобии, Верней предлагал вытеснить русских «на восток за Днепр в азиатскую степь»:
Россия — страна, которая не имеет никаких успехов в интеллектуальных или промышленных устремлениях и полностью упускает возможность иметь благотворное влияние на мир. Правительство все сверху вниз абсолютно коррумпировано. Оно существует за счет интриг агентов и отчетов высокооплачиваемых шпионов как на родине, так и за рубежом. Она вторгается в более цивилизованные и лучше управляемые страны и стремится понизить их уровень до своего уровня разложения. Оно противостоит распространению Библии и деятельности миссионеров… Греки в Турции настолько слабо сохранили свой христианский характер, что они нанесли христианству больше вреда, чем когда-либо смогли бы навредить турки; они являются союзниками по всей Османской империи всем тем, на чью помощь русские рассчитывают в предоставлении им информации и осуществлении своих планов. Россия стремится достичь превосходства только через искусство войны — и нет никаких ограничений на ту цену, которая она готова за это заплатить.
Наш конфликт с ней касается вопроса, будет ли мир двигаться вперед, в соответствии с самым высоким толкованием этого слова, в цивилизации со всеми её самыми ценными атрибутами. От его исхода зависят религиозная, гражданская, социальная и коммерческая свобода; империя равных законов; порядок, совместимый с свободой; распространение Слова Божьего; и пропаганда принципов, основанных на Писании{426}.
Наполеон в целом симпатизировал идее Палмерстона перекроить карту Европы при помощи войны. Однако антироссийская кампания на Кавказе его интересовала меньше, так как она служила в основном британским интересам. Более того, его страх перед внутренней оппозицией, которая достигла тревожных уровней после неудач армии при попытках достигнуть быстрой победы, вынуждал его остерегаться затяжной бесконечной войны. Наполеон был раздираем противоречиями. С практической точки зрения его инстинкт был сосредоточиться на Крыме, захватить Севастополь как символ удовлетворения французских «чести» и «престижа», которые ему нужны были для укрепления своего режима, а затем быстро и «славно» завершить войну. Но мираж европейской освободительной войны по образу великого Наполеона всегда был близок образу мыслей императора. Он заигрывал с идеей, что французы могли бы вновь обрести увлечение войной, если она предложила бы им этот старый сон о революции в Европе, воссозданной из демократических национальных государств.
Наполеон хотел вернуть Крым Османской империи. Он был активным сторонником итальянской независимости, считая, что война предоставляет возможность выдвинуть это требование австрийцам, предоставив им контроль над Дунайскими княжествами в компенсацию за утрату Ломбардии и Венеции. Но прежде всего он симпатизировал польскому делу, наиболее насущному вопросу во французской внешней политике. Он считал, что австрийцы и пруссаки могут согласиться на восстановление независимой Польши в качестве буферного государства между ними и Россией, чьи экспансионистские намерения были продемонстрированы войной, и он пытался убедить Палмерстона, что воссоздание польского королевства должно быть условием любых мирных переговоров. Но британцы опасались, что восстановление Польши придаст новый импульс Священному союзу (союзу России, Пруссии и Австрии, созданному в 1815 году) и даже может вызвать революционные войны в Италии и Германии; если это произойдет, Европа может втянуться в новый раунд Наполеоновских войн.
Все эти факторы способствовали провалу Венской конференции, дипломатической мирной инициативы, поддержанной австрийцами, в первые месяцы 1855 года. Австрия присоединилась к военному союзу с западными державами в предыдущем декабре, но не с тем, чтобы поощрять продолжительную войну против России, что только нанесло бы ущерб её собственной экономике и растревожило бы её славянские меньшинства. Скорее австрийцы надеялись использовать свой новый союз для давления на британцев и французов с целью переговоров о мире с русскими под их собственным покровительством в Вене.
Январь был благоприятным моментом для возвращения к дипломатии. Военная безвыходность и трудности зимы увеличили давление общественности на западные правительства, чтобы найти выход из войны. Французы, в частности, были с радостью готовы преследовать дипломатические возможности. Высокопоставленные министры, такие как Друэн и Тувнель, начали сомневаться, что военная победа может быть достигнута. Они опасались, что чем дольше продолжается война — и основная тяжесть её ведения была на французах — тем сильнее будет общественная реакция против войны, которая как они уже считали, шла в основном в интересах Британии. Такие соображения помогли убедить Наполеона в необходимости мирной инициативы — он надеялся, что это может способствовать продвижению его идей в Польше и Италии — даже несмотря на то, что он оставался союзником Палмерстона, который не верил в мир и не желал его. Однако в начале 1855 года, когда Палмерстон был вынужден выказать определенную степень умеренности, чтобы сформировать кабинет с миролюбивыми сторонниками Пиля, на него надавили, что бы он рассмотрел (или хотя бы создал видимость рассмотрения) австрийских инициатив.
7 января князь Александр Горчаков, посланник царя в Вене[82], объявил о принятии Россией Четырех Пунктов, включая спорный третий пункт о русском владычестве в Черном море. В последние недели своей жизни Николай стремился начать мирные переговоры. С вступлением Австрии в военный союз с западными державами его мучала перспектива общеевропейской войны против России, и он был готов искать «почетный» выход из конфликта в Крыму. Британцы не доверяли намерениям русских. 9 января королева Виктория сообщила Кларендону, министру иностранных дел, что по её мнению, принятие Россией Четырех Пунктов не более чем «дипломатический маневр», направленный на то, чтобы удержать союзников от захвата Крыма. Королева считала, что военная кампания не должна прекращаться, что Севастополь должен быть захвачен, чтобы обеспечить принятие Россией Четырех Пунктов. Палмерстон согласился. У него не было намерения допустить, чтобы какая-либо мирная инициатива остановила военные действия, которые он планировал в весеннюю кампанию{427}.
Французские министры были более склонны воспринимать российское предложение буквально и искали возможности договориться. Их готовность к этому сильно выросла в феврале, когда Наполеон объявил свое твердое намерение — вопреки многочисленным предупреждениям своих министров и союзников, опасавшихся за его жизнь — отправиться в Крым и лично взять под свой контроль военные действия. Палмерстон согласился с Кларендоном, что нужно предпринять все усилия, чтобы предотвратить «безумную» идею императора, даже если это означало начало мирных переговоров в Вене. Ради союза и чтобы придать своему правительству видимость серьезности в мирных переговорах после отставки троих высокопоставленных сторонников Пиля (Гладстона, Грэма и Герберта), которые сомневались в его искренности всего лишь через две недели после вступления в должность, Палмерстон назначил Лорда Джона Расселла представителем Британии на Венской конференции[83].
Назначение Расселла, многолетнего члена партии войны, сначала казалось способом Палмерстона сорвать мирные переговоры. Но Расселл вскоре стал сторонником австрийской инициативы и даже начал подвергать сомнению принципы и мотивы британской политики по Восточному вопросу и Крымской войне. В блестящем меморандуме, который он написал в марте, Расселл перечислил различные способы, которыми Британия могла бы защитить Османскую империю от российской агрессии — например, предоставив Султану право вызвать союзные флоты в Черное море, или укрепляя Босфор и размещая там войска против внезапных нападений — без войны, целью которой, по его заключению, было бы поставить русских на колени. Расселл также был очень критичен к доктринерскому подходу Британии к либеральной реформе отношений между мусульманами и христианами в Османской империи — её тенденции навязывать единую реформированную систему на основе британских административных принципов, а не работать более консервативным и прагматичным образом с существующими местными институтами, религиозными сообществами и социальными практиками для продвижения исправлений на местах. Такие мысли были очень австрийскими и вызвали тревогу в Уайтхолле. Палмерстон внезапно столкнулся с перспективой быть принужденным подписать мир, которого он не желал, под давлением со стороны французов и растущего числа сторонников австрийской инициативы, включая принца Альберта. Принц-консорт к началу мая пришел к выводу, что дипломатический союз четырех великих держав плюс Германия является лучшей гарантией безопасности для Турции и Европы, чем продолжение войны против России.