Для рядовых солдат Мэри Сикоул и частные склады в Кадыкое имели меньшее значение в улучшении поставок продовольствия по сравнению с известным поваром Алексисом Сойером который также приехал в Крым весной. Родившийся во Франции в 1810 году, Сойер был главным поваром в Реформ-клубе в Лондоне, где он привлек внимание лидеров вигов и либеральных правительств. Известна его «Книга кулинарии за шиллинг» (1854), которая была в каждом доме растущего среднего класса. В феврале 1855 года он написал письмо в Таймс в ответ на статью о плохом состоянии кухонь в больницах Скутари. Предложив свои консультации по готовке армии, Сойер отправился в Скутари, но вскоре уехал с Найтингейл в Крым, где она посетила больницы в Балаклаве и сильно заболев, была вынуждена вернуться в Скутари. Сойер взял на себя управление кухнями в больнице Балаклавы, готовя ежедневно для более чем тысячи человек со своей командой французских и итальянских поваров. Основным вкладом Сойера было введение коллективного обеспечения продовольствием для британской армии через передвижные полевые кухни — системы, практиковавшейся во французской армии с времен Наполеоновских войн. Он создал свой собственный тип полевой плиты, названной «плита Сойера», которая использовалась в британской армии до второй половины двадцатого века, и привез 400 плит из Британии, достаточно для того, чтобы накормить всю армию в Крыму. Он организовал армейские пекарни и разработал вид плоского хлеба, который мог сохраняться месяцами. Он обучил в каждом полку солдата-повара, который следовал бы его простым, но питательным рецептам. Гением Сойера была его способность превращать военные пайки во вкусную пищу. Он специализировался на супах, таких как этот для пятидесяти человек:
1. Налейте в котел 30 кварт, или 7,5 галлонов или 5,5 походных чайников воды
2. Добавьте 50 фунтов мяса, говядины или баранины
3. Добавьте пайки из консервированных или свежих овощей
4. Десять маленьких столовых ложек соли
5. Кипятите на медленном огне три часа и можно подавать к столу{463}.
Строительство железной дороги от Балаклавы до британского лагеря над Севастополем было ключом к улучшению снабжения. Идея Крымской железной дороги — первой в истории военной железной дороги — возникла в предыдущем ноябре, когда в Таймс впервые появились сообщения о ужасных условиях британской армии, и стало ясно, что одной из основных проблем была необходимость транспортировки всех грузов по грязной тропе из Балаклавы на высоты. Эти отчеты прочитал Сэмюэл Пето, железнодорожник, который уже заявил о себе как успешный строитель[91] в Лондоне до того, как перешел к железным дорогам в 1840-х годах. Получив грант в £100,000 от правительства Абердина, Пето собрал материалы для железной дороги и нанял огромную группу в основном ирландских и с трудом управляемых землекопов. Первые из них прибыли в Крым в конце января. Рабочие работали с огромной скоростью, укладывая до полукилометра пути в день, и к концу марта вся железнодорожная линия протяженностью в 10 километров, соединяющая Балаклаву с точками выгрузки у британского лагеря, была завершена. Это было как раз вовремя, чтобы помочь с транспортировкой только что прибывших тяжелых пушек и мортирных снарядов, которые Реглан приказал доставить из Балаклавы на высоты в преддверии вторжения в Севастополь, согласованного союзниками на второй день Пасхи, 9 апреля{464}.
План заключался в том, чтобы подавить Севастополь непрерывными десятидневными бомбардировками, за которым последовал бы штурм города. С пятью сотнями французских и британских пушек, стрелявшими круглосуточно, практически в два раза больше, чем во время первых бомбардировок в октябре, это стало не только самой мощной бомбардировкой за время осады, но и самой мощной в истории. Среди союзников, которые страстно ждали окончания войны, были большие ожидания от этого штурма, они с нетерпением ожидали его начала. «Работы продолжаются, как всегда, и мы едва ли продвигаемся!» — писал Эрбе своей семье 6 апреля. «Нетерпение офицеров и солдат породило некоторое недовольство, каждый обвиняет других в старых ошибках, и чувствуется, что теперь необходим энергичный прорыв для восстановления порядка… Так долго не может продолжаться»{465}.
Русские знали о подготовках к бомбардировке. Дезертиры из лагеря союзников предупредили их об этом, и они собственными глазами могли видеть активную деятельность в редутах противника, где каждый день появлялись новые пушки{466}. В ночь перед Пасхой, за несколько часов до начала обстрела, в церквях по всему городу прошли молебны. Молились также на всех бастионах. Священники прошли вдоль русских укреплений с иконами, включая святую икону святого Сергия, которую прислали Троицкий монастырь в Сергиевом Посаде по приказу царя. Она сопровождала первых Романовых в их походах и была с московской милицией в 1812 году. Все ощущали огромное значение этих священных обрядов. Существовало общее ощущение, что судьба города собирается решиться по божьему провидению, чувство, усиленное тем, что обе стороны праздновали Пасху, которая в том году совпала в православном и римском календарях. «Мы молились с рвением», писала русская медсестра. «Мы молились со всей нашей силой за город и за себя».
На полуночной службе в главном храме, так ярко освещенном свечами, что его можно было видеть из траншей противника, огромная толпа вылилась на улицы и стояла в молчаливой молитве. Каждый человек держал свечу, периодически кланяясь и крестясь, многие стояли на коленях, в то время как священники шествовали с иконами, а хор пел. Посреди ночи начался сильный шторм, и пошел ливень. Но никто не двигался: они думали, что это было вмешательство Божье. Молящиеся оставались под дождем до первого луча света, когда началась бомбардировка, и они разошлись, все еще одетые к Пасхе в свои парадные наряды, чтобы принять участие в обороне бастионов{467}.
Утром разразился сильный шторм, настолько мощный, по наблюдению Уитворта Портера, который следил за бомбардировкой с высот, что гром первых выстрелов был «почти заглушен воем ветра и унылым монотонным плесканием дождя, который продолжал литься с неослабевающей яростью». Севастополь был полностью окутан черным дымом от пушек и утренним туманом. Внутри города люди не могли определить, откуда летят бомбы и ядра. «Мы знали, что перед нами на входе в гавань есть огромный союзный флот, но мы не могли видеть его сквозь дым и туман, шквальный ветер и проливной дождь», вспоминал Ершов.
Сбитые с толку и испуганные толпы кричащих людей бежали по улицам в поисках укрытия, многие из них направлялись к Николаевскому форту, единственному оставшемуся относительно безопасному месту, который теперь начал действовать как своего рода бурлящее гетто внутри Севастополя. В центре города повсюду были разрушенные дома. Улицы были полны строительного мусора, разбитого стекла и ядер, которые «катались вокруг как резиновые мячи». Ершов подмечал маленькие человеческие трагедии повсюду:
Больного старика несли по улицам на руках его сын и дочь, в то время как вокруг них взрывались ядра и снаряды. За ними шла старая женщина. Некоторые молодые женщины, красиво наряженные, опершись на перила галереи, обменивались взглядами с группой гусар из гарнизона. Рядом с ними трое русских купцов вели беседу — каждый раз крестясь, когда где-то взрывалась бомба. «Господи! Господи! Это хуже ада!» — я слышал, как они говорили.
В Дворянском собрании, главном госпитале, медсестры не справлялись с потоком раненых, которые прибывали тысячами. В операционной, где Пирогов и его хирурги проводили ампутации, когда одна стена рухнула от прямого попадания. Союзники не пытались не обстреливать госпитали, их обстрел бы совершенно неизбирательный и среди раненых было много женщин и детей{468}.
Внутри Четвертого Бастиона, самого опасного места на протяжении всего осадного периода, солдаты, со слов капитана Липкина, одного из командиров батареи в бастионе, «практически не спали». Он писал своему брату 21 апреля: «самое большее, что мы могли себе позволить, — это несколько минут сна, полностью одетыми в полной форме и сапогах». Бомбардировка со стороны союзников, всего в нескольких сотнях метров, была непрерывной и оглушительной. Бомбы и снаряды прилетали так быстро, что защитники не могли заметить опасность, пока снаряд не попадал в цель. Одно неверное движение могло стоить им жизни. Проживание под постоянным огнем порождало новую ментальность. Ершов, посетивший бастион во время бомбардировки, чувствовал себя «как неопытный турист, входящий в другой мир», хотя сам он был опытным артиллеристом. «Все бегали, казалось, что везде паника; я не мог понять или разобраться ни в чем»{469}.
Толстой вернулся в Севастополь во время бомбардировки. Он услышал взрывы с реки Бельбек, в 12 километрах от города, где провел зиму в русском лагере, будучи в составе 11-й артиллерийской бригады. Решив, что он лучше всего может послужить армии своим пером и желая иметь время для сочинительства, он подал заявку на вступление в штаб генерала Горчакова в качестве адъютанта. Но вместо этого, к его раздражению, его перевели вместе с батареей в Четвертый Бастион, прямо в самый центр сражения. «Меня раздражает», он писал в своем дневнике, «особенно сейчас, когда я болен [он простудился], тем, что никому в голову не приходит, что я хорош для чего-то помимо chair a canon, (пушечного мяса), причем самого бесполезного».