Тем временем британцы атаковали Каменоломни. Русские оставили там лишь небольшой отряд, полагаясь на свою способность отбить их при помощи подкреплений с Редана, если они будут атакованы. Британцам легко удалось взять Каменоломни, но вскоре они обнаружили, что у них недостаточно людей, чтобы удержать их, поскольку русские волна за волной атаковали их из Редана. В течение нескольких часов обе стороны вступали в ожесточенные рукопашные бои, когда одна сторона выгоняла другую из ружейных траншей, только чтобы быть вновь оттесненной подкреплениями с другой стороны. К пяти утра, когда последняя русская атака наконец была отражена, на земле были груды убитых и раненых.
9 июня, в полдень, на Малахове кургане был поднят белый флаг, и еще один появился на Мамлоне, теперь находившемся в руках французов, сигнализируя о перемирии для сбора тел с поля боя. Французы принесли огромные жертвы, чтобы захватить ключевой Мамлон и Белые работы, потеряв почти 7500 убитых и раненых. Эрбе вышел на ничейную землю вместе с генералом Файи, чтобы договориться о деталях с российским генералом Полусским. После обмена формальностями, «разговор принял дружелюбный оборот — Париж, Санкт-Петербург, трудности предыдущей зимы», отметил Эрбе в письме своей семье того вечера, и пока убирали тела, «офицеры обменивались сигарами». «Можно было подумать, что мы друзья, встретившиеся покурить посреди охоты», написал Эрбе. Через некоторое время появились офицеры с большой бутылкой шампанского, и генерал Фэйли, который приказал им его принести, предложил «тост за мир», который был горячо принят российскими офицерами. Через шесть часов, когда несколько тысяч тел были убраны, наступило время закончить перемирие. После того как каждой стороне было предоставлено время убедиться, что никто из своих не остался на ничейной земле, белые флаги были убраны, и, как предложил Полусский, с Малахова кургана дали холостой выстрел, сигнализируя возобновление военных действий{477}.
С захватом Мамлона и Карьеров все было готово для штурма Малахова кургана и Редана. Дата штурма была назначена на 18 июня — 40-ю годовщину битвы при Ватерлоо. С надеждой, что победа альянса залечит старые разногласия между британцами и французами и даст им какой-то повод для совместного празднования в этот день.
Победа должна была стоить многих жизней. Чтобы штурмовать российские укрепления, атакующие должны были нести с собой лестницы и взбираться вверх несколько сотен метров по открытой местности, пересекая рвы и засеки[94] под тяжелым огнем российских пушек с Малахова кургана и Редана, а также фланговый огонь из Флагштокового бастиона[95]. Когда они доберутся до укреплений, им придется использовать лестницы, чтобы спуститься сначала в ров и потом забираться на стены, под огнем противника сверху, прежде чем схватиться с защитниками на брустверах и отбиваться от русских, скопившихся за дополнительными заграждениями внутри укреплений, пока не прибудут свои подкрепления.
Союзники договорились, что французы начнут штурмовать Малахов первыми, а затем, как только они смогут подавить огонь русских орудий, британская пехота начнет штурм Редана. По настоянию Пелисье, штурм ограничивался Малаховым курганом и Реданом, а не всеобщим штурмом города. Штурм Редана, вероятно, был излишним, потому что русские почти наверняка покинут его, как только французы смогут привести в действие свою артиллерию с Малахова. Но Реглан считал, что для британцев необходимо штурмовать хоть что-то, даже за счет излишних потерь, если эта битва должна достичь своей символической цели как совместной операции в годовщину Ватерлоо. Французы постоянно критиковали Британию за их несоответствие собственным военным обязательствам в Крыму.
Потери ожидались серьезные. Французам сказали, что половина атакующих будет убита еще до того, как они достигнут Малахова кургана. Тем, кто был в первой линии атаки, пришлось предложить деньги или продвижение по службе, что их можно было уговорить принять участие. В лагере британцев участников штурма называли «Forlorn Hope» (потерянная надежда), происходящее от голландского Verloren hoop, что на самом деле означает «потерянные войска», но английский перевод был уместен{478}.
Накануне штурма Малахова французские солдаты, устроившись в своих бивуаках, каждый старался подготовиться к предстоящим событиям наступающего дня. Кто-то пытался уснуть, другие чистили свои винтовки, беседовали между собой, а другие искали тихое место, чтобы помолиться. Всеобщее чувство тяжелого предчувствия витало в воздухе. Многие солдаты писали свое имя и домашний адрес на бирке, которую вешали вокруг своей шеи, чтобы тот, кто нашел их после смерти, смог бы уведомить их семью. Другие писали прощальные письма своим близким, отдавая их армейскому священнику, чтобы их отправили в случае гибели. У Андре Дама набрался большой мешок с почтой. Священник удивлялся спокойствию людей в эти последние моменты перед битвой. По его мнению, лишь немногие были мотивированы ненавистью к врагу или желанием мести, враждебностью, раздуваемой между народами. Один солдат написал:
Я спокоен и уверен — я удивляюсь сам с себя. Перед лицом такой опасности, только тебе, мой брат, осмелюсь сказать это. Было бы высокомерным признаться в этом кому-то другому. Я поел, чтобы набраться сил. Пил только воду. Мне не нравится перевозбуждение от алкоголя в сражении: от него ничего хорошего.
Другой писал:
когда я пишу эти строки, слышно сигнал к сражению. Наступил великий день. Через два часа мы начнем наш штурм. Я преданно ношу медаль пресвятой Богородицы и скапулярий[96], который мне дали монахини. Я ощущаю спокойствие и говорю себе, что Бог защитит меня.
Один капитан писал:
пожимаю тебе руку, мой брат, и хочу чтобы ты знал, что я люблю тебя. Ныне смилуйся надо мной, о Боже! Я препоручаю себя тебе со всей искренностью — пусть сбудется Твоя воля! Да здравствует Франция! Сегодня наш орел может воспарить над Севастополем!{479}.
Не все подготовительные мероприятия союзников пошли по плану. Вечером из французских и британских лагерей побежали дезертиры — не только среди солдат, но и среди офицеров, у которых не хватило силы воли участвовать в предстоящем штурме и они перешли на сторону противника. Русские были предупреждены о предстоящем штурме французским капралом, который перебежал из Генерального штаба и передал русским подробный план нападения французов. «Русские знали с точностью до деталей положение и силу всех наших батальонов», написал Эрбе, который позднее услышал об этом от старшего русского офицера. Они также получили предупреждения от британских дезертиров, включая одного из 28-го полка (Северный Глостерширский). Но даже и без этих предупреждений русские были предупреждены шумной подготовкой британцев вечером 17-го. Подполковник Джеймс Александр (James Alexander) из 14-го полка вспоминал: «Люди в возбуждении не ложились спать, а оставались на ногах до полуночи, когда нам велели строиться. Наш лагерь выглядел, как освещенная ярмарка, с шумом голосов повсюду. Русские, должно быть, обратили на это внимание»{480}.
Конечно они обратили на это внимание. Прокофий Подпалов, личный слуга генерала Голева в Редане, вспоминал, как он заметил постепенное увеличение активности в Карьерах вечером — «звук голосов, шагов в траншеях и грохот колес орудий, направлявшихся к нам», что «делало очевидным, что союзники ждут сигнала к штурму». В тот момент русские начали выводить свои силы из Редана. Люди возвращались в город на ночь. Но заметив эти признаки предстоящей атаки Голев приказал всем своим войскам вернуться в Редан, где они установили орудия и заняли свои позиции на брустверах. Подпалов вспоминал «необыкновенную тишину» среди солдат, ожидавших начала атаки. «Эта могильная тишина содержала в себе что-то зловещее: каждый чувствовал, что нечто ужасное приближается, что-то мощное и угрожающее, с чем мы будем сражаться насмерть»{481}.
Атака французов было запланирована на время задолго до восхода солнца, в три часа утра, сначала должен была быть трехчасовая артподготовка, затем штурм Малахова кургана в шесть утра, через час после восхода солнца. Однако вечером 17-го числа Пелисье внес неожиданные изменения в план. Он решил, что в те первые минуты светлого времени русские не могли не заметить, как французы готовятся к атаке, и они могли бы подвести пехотные резервы для защиты Малахова кургана. Поздно вечером он издал новый приказ атаковать Малахов сразу в три часа ночи, когда сигнал для начала атаки должен был быть подан из редута Виктории, за французскими линиями возле Мамлона. Это было не единственное неожиданное изменение в тот вечер. В приступе гнева и стремясь приписать ожидаемый успех себе, Пелисье также отстранил генерала Боске, который поставил под вопрос его решение начать атаку без артподготовки. У Боске было подробное знание русских позиций, и он пользовался доверием солдат; его заменил генерал, у которого этого доверия не было. Французские войска были потрясены внезапными изменениями, особенно генерал Мейран, назначенный командовать атакой с 97-м полком, который лично был оскорблен взрывным Пелисье в еще одном споре, подвинув Мейрана уйти к своей позиции, говоря: «Il n’y a plus qu’à se faire tuer»[97]{482}