забирающих все подряд, что они они могли схватить, и продающих это всем, кто согласен это купить, отдельные великолепные предметы продавались по дешевке, но никто не был готов покупать кроме греков, нам не дают пограбить город, как это делают французы, они могут пойти куда угодно, а перед нами только одна часть города, куда нам позволяют заходить{528}.
Если британцы и уступали французам в мародерстве, то они были далеко впереди по пьянству. Оккупационные войска нашли в Севастополе огромный склад спиртного и британцы, они в особенности, принялись его уничтожать, полагая, что им можно благодаря заработанной таким трудом победе. Пьяные драки, инсубординация и падение дисциплины превратились в главную проблему британского лагеря. Испуганный отчетами о «массовом пьянстве» среди войск, Пэнмюр писал Кодрингтону, предупреждая его о «чрезвычайном физическом риске для вашей армии, который вообще может быть, если это зло не будет быстро остановлено, равно как и позор который ежедневно падает на наш национальный характер». Он призывал уменьшить полевые деньги выплачиваемые солдатам, и использовать во всю силу законы военного времени. С октября по март 4000 человек из британских войск предстали перед военным судом за пьянство; большинство их них получило пятьдесят плетей за проступок, и многие были лишены месячного жалования, но пьянство продолжалось пока не закончились запасы алкоголя и войска не покинули Крым{529}.
Падение Севастополя было встречено ликованием толпами в Лондоне и Париже. На улицах танцевали, пили и пели патриотические гимны. Многие думали, что это означало окончание войны. Захват морской базы и уничтожение царского Черноморского флота было главным пунктом союзного военного плана, по крайней мере, так говорили публике, и теперь цель была достигнута. Но на самом деле, если смотреть по военному, потеря Севастополя это было далеко не поражение для России: для этого были необходимы либо широкомасштабное вторжение для захвата Москвы либо победа на Балтике против Санкт-Петербурга.
Если кто-то из западных лидеров надеялся на то, что захват Севастополя вынудит царя искать мира, они были очень быстро разочарованы. Манифест императора о потере города затронул среди русских нотку неповиновения. 13 сентября Александр переехал в Москву, его въезд в город повторял драматическое появление Александра I в июле 1812 года «народной» столице после вторжения Наполеона, когда ликующие толпы приветствовали его на его пути в Кремль. «Не унывайте, а вспомните 1812 год», писал царь Горчакову, своему главнокомандующему, 14 сентября. «Севастополь не Москва, а Крым — не Россия. Два года после пожара московского победоносные войска наши были в Париже. Мы те же русские, и с нами Бог!»{530}.
Александр искал пути продолжать войну. Поздним сентябрем он составил детальный план для нового балканского наступления в 1856 году: оно перенесет войну на территорию противников России на территории Европы, разжигая партизанские и национальные восстания среди славян и православных. По словам Тютчевой Александр «одергивает каждого, кто говорит о мире». Нессельроде стоял за переговоры о мире и сказал австрийцам, что он бы приветствовал предложения от союзников, если они будут «совместимы с нашей честью». Но в этот момент все разговоры в Санкт-Петербурге и Москвы были за продолжение войны, даже если это все было блефом, для того чтобы вынудить союзников предложить лучшие условия мира России. Царь знал, что французы устали от войны, и что Наполеон предпочел бы мир, как только он достигнет «славной победы», которую символизировал Севастополь. Александр понимал, что британцы были менее склонны закончить войну. Для Пальмерстона кампания в Крыму была лишь началом более широкомасштабной войны за понижение статуса Российской империи в мире, и британская публика, насколько можно было судить, была в целом за продолжение. Даже королева Виктория не могла принять идею, что для британской армии «провал у Редана станет», как она это выразила «нашим последним fait d’armes[104]»{531}.
После долгого игнорирования фронтов в Малой Азии и на Кавказе, теперь основной заботой Британии стала русская осада Карса. Александр усилил давление на турецкую крепость, чтобы улучшить свою переговорную позицию в мирных переговорах с Британией после падения Севастополя. Взятие Карса открыло бы путь царским войскам на Эрзерум и в Анатолию, угрожая британским интересам на сухопутном пути в Индию. Александр отдал приказ на штурм в июне в надежде отвлечь союзные войска от Севастополя. Русская армия из 21 000 человек пехоты, 6000 казаков при 88 пушках ведомая генералом Муравьевым выдвинулась от русско-турецкой границы к Карсу в 70 километрах, где турецкие силы в 18 000 человек под командованием британского генерала Вильяма Вильямса понимая, что они проиграют в открытом бою, занимались изо всех сил укреплением города. Среди многих иностранных офицеров в турецкой армии в Карсе — легиона польски, итальянских и венгерских беженцев из-за неудавшихся восстаний 1848–49 годов — было много опытных инженеров. Русские первый раз пошли на штурм 16 июня, но когда он был энергично отбит, они приступили к осаде города, намереваясь голодом принудить гарнизон к сдаче. Русские рассматривали осаду Карса как ответ на союзную осаду Севастополя.
Турки были за отправку экспедиционного корпуса для освобождения Карса. Омер-Паша умолял британцев и французов позволить ему перенаправить его войска в Керчи и Евпатории (примерно 25 000 пехоты и 3000 кавалерии) и «броситься на берег где-то в Черкесии и угрожая оттуда коммуникациям русских вынудить их снять осаду Карса». Союзные командующие тянули с решением и перекладывали его на политиков в Лондоне и Париже, которые сперва не имели желания перемещать турецкий контингент из Крыма, но затем одобрили план в общих чертах, продолжая спорить о том как лучше добраться до Карса. Лишь 6 сентября Омер-паша отбыл из Крыма в Сухуми на грузинском побережье, откуда он со своей армией в 40 000 человек за несколько недель пересечет южный Кавказ.
Муравьев под Карсом начал проявлять беспокойство. Осада дорого обходилась защитникам города, они страдали от недостатка продовольствия и от холеры, но Севастополь пал, царю был срочно нужен Карс, и с учетом армии Омер-паши, он не мог ждать, пока блокада не сломает стойкость турок. 29 сентября русские предприняли полномасштабный штурм бастионов Карса. Не смотря на все проблемы турецкие войска сражались крайне хорошо, эффективно используя свою артиллерию и русские понесли тяжелые потери, примерно 2500 убитыми и вдвое больше ранеными, в сравнении с потерями турок в 1000 человек. Муравьев вернулся к тактике осады. К середине октября, когда Омер-паша, после разных проволочек, наконец двинулся из Сухуми, защитники Карса голодали; госпитали были переполнены жертвами цинги. Женщины приносили своих детей к дому генерала Вильямса и оставляли их там, чтобы он их кормил. Лошади в городе все были зарезаны на мясо. Люди перешли на траву и коренья.
22 октября прибыла весть о том, что Селим-паша, сын Омер-паши, высадил армию в 20 000 человек на северном берегу Турции и двигался маршем на Эрзерум. Но к тому времени когда он достиг города, всего лишь в нескольких днях пути, ситуация в Карсе ухудшилась еще больше: сотня людей умирала ежедневно, солдаты разбегались. Среди тех, кто был способен сражаться настроения были хуже некуда. Сильные снегопады в конце октября встали непреодолимым препятствием для турецкой помощи Карсу. Омер-паша был задержан русскими войсками в Мингрелии, откуда он не выказывал никаких признаков движения к Карсу, остановившись на пять дней в Зугдиди, столице Мингрелии, где его войска занялись грабежом и похищениями детей для продажи в рабство. Оттуда, в сильные дожди он едва продвигался через лесистые и заболоченные места. Армия Селим-паши двигалась еще медленее от Эрзерума. Оказалось, что у него не 20 000 человек, а лишь меньше половины от этого, слишком мало, чтобы победить армию Муравьева, поэтому Селим-паша решил даже не пытаться это сделать. 22 ноября британский дипломат передал генералу Вильямсу сообщение, что армия Селим-паши не придет на помощь Карсу. Потеряв всякую надежду Вильямс сдался вместе с гарнизоном Муравьеву, в пользу которого будет сказано, постарался обеспечить 4000 больным и раненым турецким солдатам уход и раздал продовольствие 30 000 солдат и населению, которых он подчинил до этого голодом{532}.
Взяв Карс русские теперь контролировали больше вражеской территории чем союзники. Александр видел в победе при Карсе противовес потере Севастополя, и полагал теперь, что пришло время начать искать мира через австрийцев и французов. В конце ноября были установлены прямые контакты между Парижем и Санкт-Петербургом, когда к барону фон Зеебаху, зятю Нессельроде, который занимался интересами России во французской столице, обратился граф Валевский, племянник Наполеона и министр иностранных дел, Валевский был «лично расположен» к мирным переговорам с Россией, как Зеебах докладывал Нессельроде, но предупредил, что Наполеон «находится под страхом Англии» и решительно настроен поддерживать альянс с этой страной. Если Россия хочет мира, ей необходимо выступить с предложениями — начиная с ограничения военно-морского господства в Черном море — что поможет Франции преодолеть её нежелание к началу переговоров из-за британцев{533}.
Это было нелегко сделать. После падения Карса британское правительство было еще тверже настроено на продолжение войны и перенесения боевых действий на новые театры. В декабре кабинет обсуждал отправку половины крымских войск в Трапезунд, чтобы перерезать путь вероятного наступления русских от Карса к Эрзеруму и Анатолии. Были подготовлены планы операции к представлению их в военный совет в январе. Поговаривали о новой большой кампании на Балтике, где разрушение морской базы в Свеаборге 9 августа продемонстрировало союзным лидерам, чего можно достичь используя бронированные пароходы и дальнобойную артиллерию