Я хочу мира. Если Россия соглашается на нейтрализацию Черного моря, я подпишу с ними мир несмотря на возражения Англии. Но если весной это ничем не закончится, я обращусь к национальностям, в первую очередь к полякам. Принципом войны будут не права Европы, а интересы отдельных государств.
Если наполеоновское запугивание революциями практически ничего не значило, то его угроза заключить сепаратный мир с Россией была реальной. За установкой прямых контактов с Санкт-Петербургом стояла влиятельная партия ведомая сводным братом императора, герцогом де Морни, железнодорожным спекулянтом, который считал, что Россия это «рудник, который должен эксплуатироваться Францией». В октябре де Морни наладил контакт с князем Горчаковым, русским послом в Вене, и который вскоре стал министром иностранных дел, и предложил ему заключить сделку{541}.
Встревоженные французскими инициативами, тут же вмешались австрийцы. Граф Буоль, тогда бывший министром иностранных дел, обратился к Буркени, французскому послу в Вене, и вместе с Морни, который, будучи проинформированным Горчаковым на те условия, на которые русские, возможно, согласятся, выработали мирные предложения. Эти предложения будут выдвинуты России как австрийский ультиматум при французской и британской поддержке «ради целостности Оттоманской империи». Франко-австрийские условия по сути были переработанными Четырьмя пунктами, хотя Россия и должна была уступить часть Бессарабии, так чтобы отдалить её Дуная, и нейтрализация Черного моря должна быть результатом русско-турецкого договора, нежели частью общего договора о мире. Хотя русские уже приняли Четыре пункта как основу для переговоров, теперь туда добавился пятый пункт, сохраняющий за победившими сторонами право включать иные неопределенные условия во время мирной конференции, «ради интересов Европы»{542}.
Французские и австрийские мирные предложения добрались до Лондона 18 ноября. Британское правительство, которое лишь информировали о прогрессе австро-французских переговоров, оскорбилось тем, как две католические державы достигли взаимопонимания. Палмерстон подозревал, что в смягчении предлагаемых условий, которые он собирался отвергнуть, сыграло свою роль русское влияние. Не было упоминаний о Балтике, не было гарантий против русской агрессии в Черном море. «Мы продолжаем держаться главных принципов примирения, которые необходимы для будущей безопасности Европы», писал он Кларендону 1 декабря. «Если французское правительство изменит свое мнение, ответственность будет на них, и людям обеих стран надо так и сообщить». Кларендон, как всегда, был осторожнее. Он опасался того, что Франция добьется сепаратного мира, и тогда, Британия не сможет ничего с этим поделать в одиночку. Министр иностранных дел добился минорных поправок по требованиям — нейтрализация Черного моря должна войти в общий договор и пятый пункт должен содержать «определенные условия», — но в целом он был за утверждение французских и австрийских условий. С помощью королевы он убедил Палмерстона согласиться с планом, по крайней мере на время, чтобы избежать сепаратного франко-русского мира, с теми доводами, что царь вероятнее всего отвергнет эти предложения в любом случае, позволив Британии возобновить военные действия и добиться более жестких условий{543}.
Кларендон был почти прав. Царь был в боевом настроении всю осень. По словам одного высокопоставленного русского дипломата, он «был мало расположен договариваться со своими противниками» в тот момент, когда они стоят перед трудностями второй зимы в Крыму. Желание Наполеона получить мир намекало на то, что царь все еще может добиться лучшего окончания войны, если он продержится достаточно долго, чтобы внутренние проблемы Франции дошли до крайности. В своем проливающем на это свет письме своему главнокомандующему Горчакову Александр заявил, что он не видит надежд на скорое прекращение военных действий. Россия продолжит воевать, пока Франция не будет вынуждена подписать мир из-за внутренних беспорядков, вызванных плохим урожаем и растущим брожением низших классов:
Предыдущие революции всегда начинались таким образом и может быть, что общая революция не так уж и далека. Таким я вижу самое вероятное завершение нынешней войны; ни от Наполеона, ни от Англии я не жду искреннего желания мира на условиях совместимыми с нашими взглядами, и пока я жив, я не приму иных{544}.
Никто не мог переубедить царя отказаться от его воинственной позиции. Зеебах пришел с личным посланием от Наполеона, убеждая его за принятие предложения, или же он рискует потерять половину империи, если война против России возобновиться. 21 ноября пришли новости из Швеции, о наконец-то заключенном договоре с западными державами — мрачные для России, если бы союзники решили начать новую кампанию на Балтике. Даже Фридрих-Вильгельм IV, король Пруссии, объявил, что возможно он будет вынужден присоединиться к западным державам против России. Если Александр продолжит войну, которая «грозит стабильностью всем легитимным правительствам» континента. «Я прошу вас, мой дорогой племянник», писал он Александру, «уступите столько, сколько сможете, тщательно взвешивая последствия в истинных интересах России, для Пруссии и для всей Европы, если эта ужасная война продолжится. Скрытые страсти, однажды выпущенные на волю, могут дать революционные последствия, которые никто не может рассчитать». И все же несмотря на все эти предупреждения Александр оставался непреклонен. «Мы достигли крайнего предела из возможного и совместимого с честью России», писал он Горчакову 23 декабря. «Я никогда не приму унизительных условий и я убежден, что каждый истинный русский думает так же. Нам остается лишь перекреститься и двинуться маршем вперед, нашими общими усилиями, чтобы защитить наше отечество и нашу национальную гордость»{545}.
Два дня спустя Александр наконец получил австрийский ультиматум с союзными условиями. Царь созвал совет из самых доверенных советников своего отца, чтобы обсудить ответ России. Более старые и спокойные головы, нежели царь, были в большинстве на этой встрече в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге. Главную речь сказал Киселев, министр-реформист из министерства государственных имуществ, который отвечал за 20 миллионов государственных крестьян. Он говорил за других советников. У России не было средств продолжать войну, утверждал Киселев. Нейтральные государства двигались в сторону западного альянса, и было бы неразумно идти на риск воевать против всей Европы. Даже возобновление боевых действий против западных держав было бы неразумно: Россия не может победить, и добьется от противника только лишь более жестких условий для заключения мира. Пока русский народ в массе разделяет патриотические настроения царя, Киселев считал, что некоторые начнут колебаться, если война будет продолжаться дальше — есть вероятность революционных волнений. Уже появлялись признаки серьезного недовольства среди крестьянства, которое несло основную ношу войны. Не следует отклонять австрийское предложение, продолжал Киселев, но можно предложить поправки, которые бы отстаивали территориальную целостность России. Совет согласился с мнением Киселева. Австрийцам был отправлен ответ, где их условия принимались, но отклонялись отторжение Бессарабии и добавление пятого пункта.
Русские контрпредложения разделили союзников. Австрийцы, у которых был интерес в Бессарабии, угрожали немедленно прервать всякие отношения с Россией; а французы же оказались не готовы подвергать опасности мирные переговоры «из-за каких-то клочков земли в Бессарабии!» как пояснил Наполеон в письме королеве Виктории в письме 14 января. Королева считала, что следует отложить переговоры и использовать раскол между Россией и Австрией. Это был здравый совет. Подобно своему отцу Александр боялся войны с Австрией более всего другого, и возможно только это могло заставить изменить свое мнение и принять их предложения. 12 января Буоль проинформировал русских, что Австрия разорвет отношения, если они не примут условия мира. Фридрих-Вильгельм выразил свою поддержку австрийским предложениям и в телеграмме в Санкт-Петербург. Теперь царь остался один.
15 января Александр созвал очередное заседание своего совета в Зимнем дворце. В этот раз Нессельроде произнес главную речь. Он предупредил царя, что в наступающем году союзники решили сконцентрироваться на Дунае и Бессарабии, в районе австрийской границы. Австрия скорее всего будет втянута в войну против России и это решение окажет немедленный эффект на остающиеся нейтральными Швецию и Пруссию, в первую очередь. Старый князь Воронцов, ранее наместник на Кавказе, поддержал Нессельроде. Выступая эмоционально, он призвал царя принять австрийские условия, какими бы неприятными они не были. Ничего иного нельзя было достичь продолжением борьбы, а сопротивление может привести к еще более унизительному миру, возможно потерей Крыма, Кавказа, даже Финляндии и Польши. Киселев согласился, добавив, что население Волыни и Подолии в Украине с такой же вероятностью может подняться против правления России как финны и поляки, если война продолжится и австрийские войска подойдут к западным границам. В сравнении с этими опасностями, жертвы, затребованные ультиматумом, были незначительны. Один за другим чиновники царя призывали его принять мирные предложения. Только младший брат Александра, Великий князь Константин, был за продолжение войны, но у него не было поста в правительстве и как бы ни патриотично не звучало для русского сердца обращение к духу сопротивления 1812 года, оно не было ничем обосновано и не могло изменить их позиции. Царь принял решение. На следующий день австрийцы получили от Нессельроде сообщение, возвещающее принятие их условий мира