Иностранное происхождение и терминология Хатт-и-Хумаюна вызвала еще большее неприятие среди мусульманского духовенства и консерваторов. Даже старый сторонник реформ Танзимат Мустафа Решид — который на непродолжительное время вернулся на должность Главного визиря, после того как Стратфорд настоял на его переназначении в ноябре 1856 года — думал, что он заходит слишком далеко в уступках христианам. Возмущенные Хатт-и-Хумаюном, группа мусульманских теологов и студентов спланировала заговор против султана и его министров, но они были арестованы в 1859 году. На допросах их лидеры признались, что Хатт-и-Хумаюн противоречит шариату из-за того, что дает христианам равные права с мусульманами. Шейх Ахмет, один из главных заговорщиков, заявил, что христиане получили эти права только при помощи иностранных держав, и что уступки будут означать окончание привилегированного места ислама в Оттоманской империи{571}.
Их взгляды разделялись многими власть предержащими и бенефициарами старой мусульманской иерархии — местными пашами, губернаторами, землевладельцами и знатью, клириками и чиновниками, сборщиками податей и ростовщиками — которые все опасались, что лучше образованные и более активные христианские меньшинства вскоре станут доминировать на политической и социальной арене, если им дать полное гражданское и религиозное равноправие. Веками мусульманам империи твердили, что христиане это люди второго сорта. Перед возможностью потерять свое привилегированное положение, мусульмане все больше пропитывались бунтарскими настроениями. Происходили беспорядки и нападения мусульман на христиан в Бессарабии, в Наблусе и в Газе в 1856 году, в Яффе в 1857 году, в Хиджазе в 1858 году, в Ливане и Сирии, где 20 000 христиан-маронитов были вырезаны друзами и мусульманами в 1860 году. В каждом случае конфессиональное и экономическое разделение взаимно усиливали друг друга: средства к существованию мусульман, занятых в сельском хозяйстве и мелкой торговле, находились в прямой угрозе из-за импорта европейских товаров через христианских посредников. Бунтовщики нападали на христианские лавки и дома, иностранные церкви и миссионерские школы, даже посольства, как их подстрекали мусульманские клирики выступавшие против Хатт-и-Хумаюна.
В Наблусе, для примера, беспорядки начались 4 апреля, вскоре после того, как исламские лидеры осудили Хатт-и-Хумаюн на пятничных молитвах. В Наблусе проживало 5000 христиан, в городе с населением в 10 000 человек, и до Крымской войны они мирно жили с мусульманами. Но война увеличила напряжение между ними. Поражение России воспринималось как «мусульманская победа» местными палестинцами, чья религиозная гордость была уязвлена новыми законами о религиозной терпимости Хатт-и-Хумаюна. Для христиан, в свою очередь, это была союзный триумф. Они вывешивали на своих домах в Наблусе французские и британские флаги и повесили новый колокол над протестантской миссионерской школой. Это было провокацией в адрес исламских чувств. На пятничных молитвах улемы осудили эти символы западного превосходства, доказывая, что вскоре мусульман скоро будут призывать молитву в английский колокол, если они не поднимутся и не уничтожат христианские церкви, которые, что, как они говорили, станет «правильной формой молитвы богу». Призывая к джихаду, толпы вышли на улицы Наблуса, многие собрались у протестантской миссии, где они сорвали британский флаг.
Среди такого накала страстей, насилие было спровоцировано странным инцидентом с преподобным мистером Лайдом, протестантским миссионером и членом колледжа Иисуса в Кембридже, который случайно выстрелил в попрошайку, пытавшегося украсть его пальто. «Чаша фанатизма переполнилась и одна капля разлила ее», писал Джеймс Финн, британский консул в Иерусалиме, который описывал происшествие. Лайд нашел спасение в доме городского управляющего, Махмуд Бека, который успокоил семью убитого и предложил похоронить его. Но улемов уже было не успокоить. Собравшись на совет, они запретили похороны и прекратили публичные молитвы в мечетях «до тех пор пока цена исламской крови не будет искуплена». С призывами «месть христианам!» огромная толпа собралась у дома управляющего и потребовала выдать Лайда, который сам согласился пожертвовать собой, но Махмуд Бек отказал толпе. Тогда толпа начала громить город, грабя и уничтожая все, что попадалось им на пути. Дома, школы и церкви христиан были разграблены и сожжены. Несколько сотрудников прусского консульства были убиты, вместе с дюжиной греков, со слов Финна, который также сообщил, что «одиннадцать женщин родили преждевременно под воздействием страха». Порядок был в итоге восстановлен вмешательством султанских войск, 21 апреля Лайд предстал перед судом в турецком суде в Иерусалиме, где смешанное мусульманско-христианское жюри оправдало его, но присудило выплатить большую сумму компенсации семье попрошайки[112]. Лайд вернулся в Англию в невменяемом состоянии: у него были галлюцинации, что он Христос. Зачинщики мусульманских погромов не предстали перед судом, нападения на христиан в этой области продолжались еще несколько месяцев. В августе 1856 года насилие выплеснулось из Наблуса в Газу. В феврале 1857 года Финн писал, что 300 христиан «все еще живут в состоянии страха в Газе», ибо «никто не может контролировать мусульманских фанатиков», и что христиане не дают показаний из-за страха расправы{572}.
Перед вероятностью вспышек насилия такого рода практически повсеместно оттоманские власти не спешили с проведением новых законов о религиозной терпимости Хатт-и-Хумаюна в жизнь. Стратфорд Каннинг все больше разочаровывался в Порте. «Турецкие министры очень мало расположены к исполнению требований правительства её Величества относительно религиозных преследований», писал он Кларендону. «Они делают вид, что их впечатляют опасения народного недовольства среди мусульман, если они уступят». Турецкое участие в Крымской войне привело к возрождению «мусульманского триумфализма», докладывал Стратфорд. В результате войны турки сильнее озаботились собственным суверенитетом и стали больше возмущаться западным вмешательством в их внутренние дела. Во главе правительства встало новое поколение реформаторов Танзимата и они были более уверены в своей личной позиции и меньше зависели от патронажа других стран и послов, нежели поколение реформаторов Решида перед Крымской войной; они могли позволить себе быть осторожнее и практичнее в проведении реформ, исполняя экономические и политические требования западных держав, но не торопясь в исполнении религиозных обязательств входящих в Хатт-и-Хумаюн. Весь последний год в качестве посла Стратфорд пытался принудить турецких лидеров подойти серьезнее к защите христиан в Оттоманской империи: он говорил им, что это цена, которую Турция должна заплатить за британскую и французскую поддержку в Крымской войне. Особенно его беспокоили продолжающиеся казни мусульман за их переход в христианство, несмотря на все обещания султана защитить христиан от религиозных преследований и отменить «варварскую практику казней отступников». Перечисляя многочисленные случаи изгнания и убийств новообращенных христиан, Стратфорд писал Порте 23 декабря 1856 года:
Великие европейские державы никогда не согласятся на сохранение в Турции закона [об отступничестве] за счет их триумфов флотов и армий, который не только является для них непрекращающимся оскорблением, но и источником жестокого преследования собратьев-христиан. Они имеют право требовать, а британское правительство в особенности, что мухаммедянин ставший христианином должен быть свободен от любого наказания по этому поводу, точно также как и христианин перешедший в веру Мухаммеда{573}.
И все же, ко времени его возвращения в Лондон в следующем году, Порта практически ничего не сделала, чтобы удовлетворить требования европейских правительств. «Среди христиан», докладывал Финн в июле 1857 года, «растет сильное чувство недовольства из-за неповоротливости турецкого правительства в исполнении религиозной терпимости».
Христиане жаловались, что их оскорбляют на улице, что в общественных судах их не ставят вровень с мусульманами, что их выгоняют с работы практически из всех правительственных учреждений, и что им предоставляют возможность военной службы, но вместо этого они обложены двойным военным налогом.
В сельских районах Палестины, по словам Финна, Хатт-и-Хумаюн не соблюдался еще долгие годы. Местные правители были коррумпированы, недисциплинированны и тесно связаны с мусульманской знатью, духовенством и чиновниками, которые ограничивали христиан, а Порта была слишком далека и слаба, чтобы ограничить их самоволие, не говоря уж о том, чтобы принудить их исполнять новые законы о равенстве{574}.
Но для Оттоманской империи самые долговременные последствия неисполнения реформ Портой будут на Балканах. По всему балканскому региону христианские крестьяне будут восставать против своих мусульманских землевладельцев и чиновников, начиная с Боснии в 1858 году. Существование системы миллетов даст импульс росту национальных движений, которые вовлекут оттоманов и европейские державы в длинную серию балканских войн, которая достигнет своей кульминации в Первую мировую войну.
Парижское соглашение не привело к каким-либо заметным территориальным изменениям на карте Европы. Для многих в то время итоги войны, в которой погибло столько людей, не казались соответствующими потерям. Россия уступила южную Бессарабию Молдавии. Но во всех других отношениях статьи договора были принципиальными заявлениями: независимость и целостность Оттоманской империи подтверждалась и гарантировалась великими державами (первый раз мусульманское государство было признано международным законом, Венский конгресс намеренно исключил Турцию из Европейских держав, подпадающих под действие международных законов); защита немусульманских подданных султана гарантировалась подписантами соглашения, таким образом аннулируя претензии России на защиту христиан в Оттоманской империи; протекторат России над Дунайскими княжествами был обнулен автономией этих двух княжеств под оттоманским суверенитетом; и, наиболее унизительная для русских, статья XI объявляла Черное море нейтральным, открытым для коммерческого судоходства, но закрытого для всех военных кораблей в мирное время, таким образом лишая Россию военных портов и арсеналов на её ключевом южном побережье