В ночь с 3 на 4 января 1854 г. англо-французская эскадра: 18 линейных кораблей, фрегат и 12 пароходов — вошла в Черное море. На следующий день под ее прикрытием из Босфора вышли пять турецких пароходов, взяв курс на Батум и Трапезунд. Они везли 1000 солдат и 500 бочек с порохом. Всего в Черном море находилось 37 британских судов с 1329 орудиями и 26 французских — с 1120 орудиями. Поначалу задача союзного флота ограничивалась крейсированием: атака Севастополя с моря исключалась его командованием вообще по причине неприступности береговых укреплений крепости.
25 декабря 1853 г. (5 января 1854 г.) к Севастополю подошел английский пароход «Ретрибьюшн». Формально целью его визита было известие о вводе союзников в Черное море, на самом деле это была рекогносцировка морского фронта русской базы. Пароход под прикрытием тумана подошел к Николаевской батарее, где был остановлен холостым выстрелом. Войти на внутренний рейд ему не дали, сославшись на необходимость соблюдения двухнедельного карантина. Капитан не захотел выдерживать его, но и не торопился с уходом.
Сдав депешу с известием о выходе англо-французской эскадры из Босфора и обменявшись салютами, «Ретрибьюшн» ушел в море после того, как его офицеры сделали съемку батарей и фортов. Докладывая о случившемся Паскевичу, Меншиков писал: «Численный перевес дружественных туркам флотов слишком значителен, чтобы позволить нам дать генеральное сражение в открытом море, но если они намерены атаковать нас здесь, мы совершенно готовы принять их и исполнены желания сразиться с ними». Основные черты будущей кампании были изложены четко. Со своей стороны, союзники были уверены: при условии быстрых и энергичных действий достаточно будет относительно небольшого десанта (около 25 тыс. чел.), чтобы Севастополь пал.
Тем временем Порта приняла предложения, сделанные ей 13 января 1854 г. от лица Парижа, Лондона, Вены и Берлина и заявила о своей готовности пойти на мирные переговоры при посредничестве великих держав при соблюдении четырех основных условий: 1) немедленная эвакуация Дунайских Княжеств; 2) восстановление положений русско-турецких договоров; 3) сохранение привилегий христианам на основе гарантий, данных Россией и другими державами; 4) принятие русских предложений относительно Храма Господня. Буоль активно убеждал Петербург принять эти условия, и даже, демонстрируя свою «верность» русскому союзнику, пошел столь далеко, что 17 января 1854 г. заявил протест относительно ввода англо-французской эскадры в Черное море. В Париже и Лондоне сразу верно оценили австрийский демарш и не придали ему особого значения.
В Константинополе полным ходом шла подготовка укреплений и армии на случай русской атаки. 15 января 1854 г. Барагэ д’Илье докладывал маршалу Сент-Арно о том, что французские инженеры полностью обеспечили оборону Босфора и подступов к турецкой столице со стороны Балкан. Прибытие экспедиционных войск обеспечивало этот укрепленный лагерь необходимого качества гарнизоном (уровень подготовки турецких войск оставался еще невысоким). В общем в Париже могли уже не опасаться за судьбу проливов. Это немедленно отразилось на тональности переписки с Петербургом.
«Синопское происшествие, — писал 29 января 1854 г. Наполеон III Николаю I, — было для нас и оскорбительно, и неожиданно. Не важно то, хотели ли турки или нет перевезти военные запасы на русские берега (выделено мною — А. О.). Дело в том, что русские корабли напали в водах Турции на суда турецкие, стоявшие спокойно в турецком порте. Они истребили их, несмотря на обещание не вести войны наступательной, несмотря на близость наших эскадр. В этом случае оскорбление нанесено было не политике нашей, а нашей военной чести. Пушечные выстрелы Синопа грустно отозвались в сердцах всех тех, кто в Англии и во Франции живо чувствуют национальное достоинство. Воскликнули единогласно: „Союзники наши должны быть уважаемы везде, куда могут достигнуть наши выстрелы!“ Посему дано было нашим эскадрам предписание войти в Черное море и, если нужно, силою препятствовать повторению подобного события. Посему послано было Санкт-Петербургскому Кабинету общее объявление с извещением его, что если мы станем препятствовать туркам к перенесению наступательной войны на берега, принадлежащие России, то будем покровительствовать снабжению их войск на их собственной земле. Что же касается русского флота, то, препятствуя ему в плавании по Черному морю, мы поставляем его в иное положение, ибо надлежало на время продолжения войны сохранить залог равносильный владениям турецким, занятым русскими, и облегчить таким образом заключение мира, имея способ к обоюдному обмену».
Мирный выход из кризиса, по мнению императора французов, предполагал вывод русских войск из Дунайских княжеств, последующий вывод союзных флотов из Черного моря, и обсуждение русско-турецкого соглашения на конференции четырех великих держав. Лондон и Париж уже приняли решение вмешаться в русско-турецкую войну и именно поэтому нуждались в каком-либо, пусть и демагогическом, моральном обосновании своих будущих действий. Шовинистические настроения в Англии и Франции достигли высокого накала, противники войны были в явном меньшинстве, к тому же их упрекали в том, что они были подкуплены Петербургом. Военные приготовления и расходы на них были единодушно и почти без дебатов поддержаны парламентом. «Для чего же они хотят войны? — писал в это время Погодин. — Для того, чтобы поддержать Турцию, как говорят они, — это есть нелепость. Их посланники, их путешественники, их ученые представляли им в продолжение последних даже двадцати лет множество доказательств, что Турция умирает и что оживить ее нет никаких человеческих средств. Следовательно, стремление поддержать Турцию есть предлог, но отнюдь не цель. Они хотят войны, чтобы унизить Россию и ослабить ее влияние на востоке».
28 января (9 февраля) 1854 г. Николай I ответил следующими словами на письмо императора французов «<…> По Моему мнению, если б Франция и Англия желали мира, как Я, им следовало во что бы то ни стало препятствовать сему объявлению войны (Турцией — А. О.), или, когда война была уже объявлена, употребить старания, чтобы она ограничилась тесными пределами, которыми Я хотел оградить ее на Дунае, чтоб Я не был насильно выведен из чисто оборонительной системы, которую желал сохранять. Но с той поры, как позволили туркам напасть на азиатские наши границы, захватить один из пограничных постов (даже до срока, назначенного для открытия военных действий), обложить Ахалцих и опустошить Армянскую Область, с тех пор, как дали турецкому флагу свободу перевозить на наши берега войска, оружие и снаряды, можно ли было, по здравому смыслу, надеяться, что мы спокойно будем ожидать последствий таких покушений? Не следовало ли предполагать, что мы употребим все средства для воспрепятствованию этому? Затем случилось синопское дело. Оно было неминуемым последствием положения, принятого, обеими державами (то есть Францией и Англией — А. О.), конечно, не могло им показаться непредвиденным. <…> Я узнал от Вас впервые (ибо в словесных объявлениях, сделанных Мне здесь, этого сказано не было), что, покровительствуя снабжению припасами турецких войск на собственной их земле, обе державы решились препятствовать нашему плаванию по Черному морю, то есть, вероятно, снабжению припасами собственных наших берегов. Предоставляю на суд Вашего Величества, облегчается ли этим, как Вы говорите, заключение мира, и дозволено ли Мне при этом выборе одного из двух предложений не только рассуждать, но и помыслить на одно мгновение о Ваших предложениях перемирия, о немедленном оставлении Княжеств и о вступлении в переговоры с Портою для заключения конвенции, которая потом была бы представлена конференции четырех держав. Сами Вы, Государь, если б Вы были на Моем месте, неужели согласились бы принять такое положение? Могло ли бы чувство народной чести Вам то позволить? Смело отвечаю: нет! Итак, дайте мне право мыслить, как Вы. На что бы Ваше Величество не решились, Я не отступлю ни пред какою угрозою. Доверяю Богу и Моему праву, и Россия, ручаюсь в том, явится в 1854 г. такою же, как была в 1812-м.
Если при всем том Ваше Величество с меньшим равнодушием к Моей чести возвратитесь чистосердечно к нашей программе, если Вы подадите Мне от сердца Вашу руку, как Я Вам предлагаю Свою в эти последние минуты, Я охотно забуду всё, что в прошедшем могло быть для Меня оскорбительным. Тогда, Государь, но только тогда нам можно будет вступить в суждения и, может быть, согласиться. Пусть Ваш флот ограничится удержанием турок от доставления новых сил на позорище войны. Охотно обещаю, что им нечего будет страшиться Моих нападений. Пусть они пришлют ко Мне уполномоченного для переговоров. Я приму его с надлежащим приличием. Условия Мои известны в Вене. Вот единственное основание, на котором Мне позволено вести переговоры…»
Схожая по содержанию переписка состоялась несколько ранее и между Петербургом и Лондоном. Очевидная правота слов русского монарха не могла быть услышана: в ней попросту никто не нуждался, и поэтому их просто некому было слышать.
Между тем в начале войны Россия могла быть уверена лишь в одном — в своей изоляции. Австрийский посол в Турции вскоре точно заметил: «То, что по отношению к Турции называют Восточным вопросом, есть только вопрос между Россией и остальною Европой». Еще в ноябре 1853 г. Николай I весьма скептически смотрел на своих потенциальных союзников: «Австрии трудно: много забот по Италии и Венгрии, этим извинить только можно ее нейтралитет; Пруссия всё дрожит Франции и Англии. Вот наши союзники, и то хорошо, что, по крайней мере, не пристают к врагам». Тем не менее император еще не полностью расстался со своими иллюзиями в отношении Франца-Иосифа. 28 января 1854 г. в Вену с личным письмом от императора прибыл генерал-адъютант граф А. Ф. Орлов. Тонкий и тактичный дипломат, он должен был призвать Франца-Иосифа к сотрудничеству на Балканах. Петербург предлагал Вене гарантию ее владений, а взамен ожидал дружественного нейтралитета в русско-турецкой войне. В случае распада Турции предлагался совместный русско-ав