ешен и я: метнул спервоначалу в сторону: показалось — на меня. А тут счет, прямо сказать, на секунды.
— Ушел тигр! — чуть руками не всплеснул Басов.
— Нет, уходить зачем: уйти не дали, — спокойно сказал, вновь приступая к ломтю с медом, штабс-капитан. — Убили тут же, на Ахметке. Да Ахмета-то, собачьего сына, он уже успел задрать: всю шкуру спустил с черепа. Так и бросили. А все винтовка — с мултуком, с некультурным, этого бы не случилось. Бил бы по-старому: по убойному месту, а тут форснул культурой, а от нее, извините, одно оглушение.
— Ну, ты опять о печальном, — томно проговорил приведший нас адъютант. — О людоеде, о культуре и прочем. Это и нам и гостям ни к чему.
— Верно, — поддержал кто-то с дальнего края стола.
— Отец командир! Время к закату, не пора ли к вечерней молитве строиться?
— Время, точно! — крикнул батальонный. — Господа офицеры!
По звуку команды офицеры мгновенно отставили стаканы с чаем и вытянулись.
— Срочно, лично, секретно! — скороговоркой пропел адъютант, держа руку у козырька неведомо как оказавшейся у него на голове фуражки. — Запросить господ офицеров Н-ского линейного стрелкового Его Величества батальона: простую зорю или зорю с церемонией?
— С церемонией, — подмигнул нам штабс-капитан, рассказывавший о тигре.
И все на разные голоса согласно подтвердили:
— С церемонией.
— Онипчук! — крикнул командир. — Готовь с церемонией.
— Слушаюсь, — отозвался голос из-за двери.
Офицеры поспешно стали снимать кителя. Адъютант, посвистывая, отстегнул, будто невзначай, шпору.
— Левченко, не лукавь! — погрозил ему пальцем батальонный.
— На тигра в шпорах не полагается, — начал было Левченко.
Но полковник неожиданно окрысился:
— Устав знаешь? Тебе зачем шпоры даны: перед барышнями хляскать? А боевой случай — так ты без шпор? На тигра — так без шпор? Посажу на гауптвахту!
— Позвольте, я не совсем понял: при чем тут, собственно, тигр? — осведомился вдруг забеспокоившийся Басов.
— Как при чем? Сейчас мы вам тигра покажем. В натуральную величину. На задних-с лапках!
— Да где же он у вас здесь? В клетке, что ли? Или… чучело?..
— Чу-чело!.. Ты слышишь, Левченко? — задавился хохотом штабс-капитан. — Живехонький, дорогой мой. Вы думали: зоря с церемонией, в боевом-то, в гвардейском, так сказать, стрелковом батальоне — это что? Трень-брень, шуточки? Тигр-с, сударь! Не видели, не слышали? Увидите! Кому первому идти, господа? Или гостям без конкурсу?
— Нет, зачем же? Надо поровну, по-товарищески. — Это — Фетисов.
— Правильно. Первое правило игры. Савельев, давай жребий.
Савельев, худенький поручик с хохолком, уже встряхивал в фуражке бумажные свернутые ярлычки. Онипчук, денщик, просунул голову в приотворенную дверь:
— Готово, вашбродь!
Мы, гости, все же тянули жребий первыми: бумажки оказались пустыми; за нами — офицеры, в порядке старшинства. Шли тоже пустышки. Наконец один из поручиков, развернув свою бумажку, кашлянул и прочитал:
— «Тигр».
— Твое счастье, Петруша. Пожалуйте, господа! — батальонный распахнул дверь в соседнюю комнату.
Мы вошли, невольно осматриваясь. Но в комнате ничего особенного не было; бросалось в глаза лишь отсутствие мебели. Только по самой середине белел накрытый длинной скатертью стол, обставленный стульями. Перед каждым стулом — рюмка водки; посередине стола, шеренгой, тарелки с закусками и хлебом: бутылок не было. У дверей, навытяжку, Онипчук и еще какой-то солдат: винтовки у ноги.
Все сели, кроме Петруши. Да ему и стула не было. Он пошептался с батальонным, перекрестился:
— Ну, господи благослови.
И вышел в охраняемую солдатами дверь.
Машинально я протянул руку к стоявшей передо мною рюмке. Но сосед остановил:
— Храни вас бог! Слушайте!
Все замолкли, напрягая слух. Стало неспокойно. Не может быть спокойно, когда шестнадцать здоровых и крепких людей вслушиваются в тишину затаив дыхание.
В соседней комнате — не той, из которой мы вышли, — послышалась какая-то возня, потом — дикое рычанье и неистовый вскрик, — мы узнали голос Петруши:
— Т и г р и д е т!
— Скорей, лезьте под стол, — шепнул сосед слева.
— Под стол! — вспыхнул я было от обиды. Но, к удивлению моему, второй сосед мой, адъютант Левченко, без малейшего смущения, звякнув шпорами, легко юркнул под скатерть. Более того: сам полковник, улыбкою раздувая усы, подтягивал брюки, явственно собираясь последовать его примеру. И на той стороне сидевшие, один за другим, пропадали под столом. Полез и я. Через минуту — все шестнадцать были в сборе, на корточках, прикрываясь свисавшими полотнищами скатерти.
Дверь хлопнула. Нагнувшись, я увидел приближавшиеся ноги в высоких сапогах. И затем — голос Петруши:
— Раз!
Он сделал шаг вдоль стола, лихо сомкнув каблуки.
— Два!
Еще шаг.
— Три!
Мы сидели не шевелясь. Ноги обошли стол. До нас долетало:
— Десять… Одиннадцать…
И довольное покряхтывание…
— Последняя!
Без всякой вежливости, боднув соседа головой, Левченко устремился из-под скатерти. Я за ним. У пустого стола сидел, несколько разрумянившись, Петруша и с аппетитом закусывал. Все шестнадцать рюмок были пусты.
Левченко быстро сел на ближайший стул.
— Скорее, занимайте место.
Я поторопился сесть. Вовремя! Потому что со всех сторон, спеша и толкаясь, поднимались из-под стола фигуры. Кто запоздает — останется без места.
Без места остался Фетисов, намеренно задержавшийся под столом. При общем смехе его отправили в соседнюю комнату — тигром. Онипчук с солдатом, отложив винтовки, внесли, одну за другой, три четвертных. Поставили у окна.
— Заряжай.
Старательно поддерживая бутыль, солдаты вновь наполнили рюмки.
И едва налили — Фетисов не совсем уверенным голосом крикнул:
— Т и г р и д е т!
И все снова поскидывались со стульев. Надо отдать справедливость Петруше: несмотря на шестнадцать рюмок, он соскочил на пол с чрезвычайной, совершенно балетной легкостью.
На Фетисова надежды у нас были плохи: управится ли он с шестнадцатью рюмками? Он и сам в себе, видимо, не был уверен. По крайней мере, его ноги в обтянутых брючках со штрипками подрыгивали, когда он подходил к столу.
— Раз!
Ноги стали отмеривать рюмки вокруг стола.
— Четыре… пять… шесть…
После восьмой — быстрота хода заметно изменилась. После двенадцатой — «тигр» потоптался на месте и внезапно спросил ставшим тоненьким голосом:
— А закусывать можно? — на что капитан ответил басом из-под стола под хохот Петруши:
— Ничего подобного! Только после шестнадцатой.
— Последняя!
Мы ринулись. Басов выскочил из-под стола в одном сапоге: Петруша держал его за ногу, дабы подвести под тигра. В завязавшейся борьбе поручик оказался в ремизе: возясь с Басовым, он потерял время и вылез последним — без места.
— Успокоишься преждевременно, Мелхиседек, — просипел щетинистый капитан.
— Почему Мел-хис-ти-сек? — старательно выговаривая слоги, спрашивал Фетисов. Он, видимо, осоловел, но бодрился.
— Потому что ругается — длиннее не придумаешь. Ну и мастер! Как начнет — прямо на три версты расстояния. Артиллерию перестреляет. — И, в пример, поручик начал развертывать перед нами такое сложнейшее и действительно бесконечное ругательство, что окончить, пока наливали рюмки, ему не удалось.
Мелхиседек рявкнул из соседней комнаты не своим голосом:
— Т и г р и д е т!
И мы, уже окончательно войдя в игру, нырнули под стол, сталкиваясь плечами и головами…
Время шло. Тигры менялись. Иные прошли уже по три круга, другие по два. На спусках и подъемах все чаще случались столкновения и даже прямые катастрофы. Под столом было удушливо жарко от разомлевших тел и спиртного дыхания шестнадцати расслабленных ртов. Ноги сменявшихся тигров все медленнее и неувереннее огибали стол, иногда подозрительно долго застаиваясь на месте.
— Эй ты, — кричал тогда из-под стола батальонный, — поджиливаешь, закусываешь!
На что обвиняемый, лягнув ногою под стол, хрипел:
— Докажи. Где ве-вещественные доказательства?
В одном из туров я оказался рядом с Жоржем. За ним числилось уже тридцать две рюмки: для непьющего — порция. Глаза помутнели; он беспрестанно тер рукою лоб.
— Ну как, Жоржик, дела обстоят с культурой? Твердо намеченный в бесконечность путь? — Я показал под стол рукою.
Жорж посмотрел на меня слишком пристально, припоминая. И вдруг закивал головою:
— Да-да, ты прав! Позор! — и, встав, сделал попытку завернуться в скатерть.
Я схватил его за руки. Он отбивался:
— Некультурно быть голым: я — голый! З-заверни меня, пожалуйста, скорей!
Не знаю, удалось бы мне доказать ему, что он ни в малой мере не голый, но из соседней комнаты грянуло:
— Т и г р и д е т!
Мы опустились под стол и… там и остались.
Не одни. К этому моменту под столом покоилось уже не менее шести мертвых тел, оказавшихся неспособными по магическому слову «последняя» вылезти из-под скатерти. Некоторые спали, другие — пробовали еще подняться. Жорж, попав на кучу тел, расстегнул, внезапно разумным жестом, воротник, положил голову на чей-то живот и сейчас же заснул. Я собирался было выбраться по сигналу, но ближайший ко мне, толстый, «тяжелого веса», офицер стиснул меня крепкими, как медвежьи лапы, руками:
— Не пущу. Сиди со мной. Мне страшно.
Я попытался высвободиться. Но он держал как клещами.
— Не пущу!
— Бросьте эти глупости! Сейчас же!
— Ударь меня по морде, — примирительно сказал он, наклоняя голову, — тогда пущу.
— Зачем я вас буду бить? — окончательно рассердился я.
— Не можешь бить, тогда сиди и не рыпайся, — резонно умозаключил толстяк, снова смыкая разжатые было руки. — Только смирно сиди! Тебе — вредно волноваться… — И, икнув, прибавил: — Мне — тоже.
— Га-га! — злорадствовал наверху у стола батальонный. — Онипчук! Снять еще две рюмки, два стула отставить. Всего половина осталась.