— Эй, цыпленочек, не хочешь ли попробовать?!
Мне стоило б отказаться, но уж больно вызывающим был тон Бааса. Верно, мне захотелось почувствовать себя героем, а может быть, показалось, что я готов к подвигу. Так или иначе, но я ответил:
— Почему бы и нет!
После этого не оставалось ничего иного, как улечься на скамеечку и положиться на судьбу.
Как назло санитар, уверенный, что я до изнеможения бегаю по скользящей дорожке, не показывался из-за ширмы, а хранителям не было до нас никакого дела, так что никто не мог удержать меня от глупости — я еще ни разу не поднимал штангу и занимался лишь на тренажерах, которые были сконструированы таким образом, что не могли причинить человеку ни малейшего вреда. По сравнению с ними штанга представлялась мне — да и была — неодушевленным жестоким орудием пытки. Нечто вроде неподъемного свода, который держит на плечах приснопамятный атлант. Я не был атлантом, и потому, улегшись на доску, ощутил тоску. Не страх, а именно тоску, вроде той, что возникает, когда заплываешь слишком далеко от берега, нечто подобное неосознанному предчувствию смерти. Захотелось ускользнуть из-под стальной махины, неподъемной тяжестью нависшей над головой. Но отступать уже было поздно, тем более что Баас любезно приподнял штангу, так что, не ухватись я за гриф, гора железа просто рухнула б на меня.
Тяжесть, как я и предполагал, была непомерной. Мышцы дрогнули и напряглись в диком спазме. Мне показалось, что я расслышал отчетливый хруст. Осторожно, чтобы не переломать ребра, я опустил штангу на грудь и понял, что вверх мне ее уже не поднять. Не стоило и пытаться. Я даже не стал притворяться и лишь напряг руки, чтобы не задохнуться под тяжестью железа. Мелькнула мысль, что Баасу стоит лишь немного надавить на гриф, и я уже не поднимусь никогда. Я попытался прогнать гнусную мыслишку, но она упорно лезла в голову.
Я лежал, хрипло дыша и с надежной прислушиваюсь, не раздадутся ли шаги санитара, который придет мне на помощь. Потом свет над головой померк, и я увидел черную образину Бааса. Негр ухмылялся:
— Ну что, белозадый ублюдок, слабо?
На толстых губах Бааса пенилась слюна, и капельки ее брызнули на мое лицо. Не знаю, что привело меня в ярость — этот ли нечаянный плевок или то, что Баас обозвал меня ублюдком, любимым словцом начальника Толза, но я ощутил, что в груди всколыхнулось что-то горячее. Неведомая сила толкнула мои руки вверх. Охнув от натуги, я поднял штангу и швырнул ее за голову.
Грохот металла произвел небольшой переполох. Бородач выскочил из-за ширмы, словно ошпаренный, и уставился на нас. К тому времени я уже сидел на скамье и вид имел вполне невинный, разве что мышцы мои от непосильного напряжения мелко дрожали. Санитар не до конца понял, что случилось, но догадался, что в происшедшем виноват я.
— Бонуэр, что ты еще затеял?!
Повернув к нему лицо, я сглотнул липкую пробку и выдавил:
— Больше не буду.
Бородач перевел взор на Бааса, что-то прикидывая в уме, потом неожиданно велел негру, указав пальцем на дальний угол зала:
— А ну-ка, ступай туда, и чтобы я тебя больше не видел и не слышал. Тебе здесь вообще нечего делать!
К моему удивлению, Баас не стал спорить. Похоже, выкинутый мною номер подействовал на его воображение. Он и впрямь отошел подальше от меня, уселся на мат и просидел на нем до самого конца отведенного нам времени, причем я постоянно ловил на себе его внимательный взгляд. Когда ж настало время расходиться по боксам, он зловеще процедил:
— А все же я вырву твое птичье сердце!
Хранитель был далеко, и потому на этот раз у меня достало времени на роскошную фразу:
— Я не столь кровожаден. Я просто кастрирую.
Баас с злобным рычаньем придвинулся ко мне, но напасть не решился. А я, довольный собой, расхохотался. Ну а потом я потребовал, чтобы меня отвели к доктору Ханне Оуген. После маленькой победы я испытывал настойчивую потребность пообщаться с психоаналитиком. Образ рыжеволосой женщины будоражил мое воображение.
Глава 11
Ханна была на месте, словно ожидала моего визита, а возможно, ей просто положено было все эти дни быть у себя. При моем появлении она поднялась из-за стола. На ней был тот же салатовый халат, подчеркивающий роскошные линии зрелой фигуры, рыжие волосы были стянуты в пучок. Кивком головы велев хранителям выйти, Ханна перевела взгляд на меня. Надеюсь, теперь я производил куда более выгодное впечатление, чем во время предыдущей встречи. По крайней мере мне очень хотелось на это надеяться. Я сложил губы в скупую мужественную улыбку и расправил плечи, тут же поймав себя на том, что неосознанно копирую движения Бааса. Это слегка рассмешило меня, но не произвело никакого впечатления на очаровательную докторшу.
— Раздевайтесь! — велела она.
— Это обязательно? — полюбопытствовал я, едва удержавшись от того, чтоб не прибавить к вопросу фривольное «кошечка».
— Да.
Я не стал спорить и сбросил комбинезон, что доставило мне определенное удовольствие. Все же человек порочен по своей натуре, и время от времени его порочность вырывается наружу. Мое мужское естество мгновенно ожило. В последние дни под влиянием усиленной кормежки, общего прилива сил и сферовнушений оно вообще вело себя достаточно бурно. Ханна сделала вид, что ничего не замечает.
— Ну что же вы, Боурен? Садитесь! «Ах ты, сука!» — подумал я про себя, вежливо поправив вслух:
— Бонуэр, с вашего позволения.
Естество, оскорбленное столь пренебрежительным отношением, обвисло, приняв жалкий вид.
— Извините, Бонуэр.
Женщина попыталась компенсировать свой промах ласковой улыбкой, на которую я не очень-то купился. Я не любил, когда меня путали с кем-то другим. Я не любил, когда мое имя путали с иным именем. Я имел на это право. Ведь меня звали Дипом Бонуэром, и я был преступником номер один. Кроме того, у меня возникло ощущение, что рыжеволосая стерва сделала это нарочно.
Придав лицу оскорбленное выражение, я уселся в кресло. Ханна принялась опутывать меня ремнями и проводами. Ее запах, невольные прикосновения одежды возбуждали, и мне было не так уж легко оставаться спокойным. Впрочем, как и в первый раз, это не очень удавалось. Ханна тоже начинала волноваться, я чувствовал это по ее участившемуся дыханию. Наконец она покончила со своим занятием и села за стол.
— Итак, какие у вас проблемы?
— Никаких, — честно признался я.
Ханна удивилась или сделала вид, что удивилась.
— Зачем же вы пришли?
— Повидать тебя.
— Понятно. — Ханна внимательно посмотрела на меня и тут же отвела взгляд в сторону. — К твоему сведению, ты не первый, кто испытал подобное желание.
— И везде-то я не первый! — пробормотал я. — Не везет!
Ханна засмеялась. Мячики упругих грудей слегка подпрыгнули вверх, усиливая мое волнение.
— Скажи, Бонуэр, ты извращенец?
— О чем ты?
Наши взгляды, встретились, и Ханна тут же отвела глаза.
— Тебе доставляет удовольствие, когда на тебя, на обнаженного, смотрит женщина?
— А тебе?
Ханна на мгновение задумалась.
— Смотреть на обнаженного мужчину? Может быть, но не на тебя. Ты не слишком привлекателен.
— Спасибо за откровенность, — только и нашелся пробормотать я. Что же, сказано было немного обидно, зато честно. Я попытался скрыть обиду за развязной улыбкой. — Жаль. Твои страстные взгляды меня так волнуют! Впрочем мне доставляет удовольствие само присутствие женщины. В последнее время мне приходилось общаться с ними не слишком-то часто.
— Я понимаю. — Ханна вздохнула. — Стоило бы отправить тебя обратно в камеру, но мне жаль тебя, Бонуэр, и потому я позволю тебе побыть здесь. Но мы будем говорить.
— Конечно, доктор! Но о чем? — Я попытался придать голосу фривольные нотки.
— Не об этом. Я уже говорила, что ты мне неинтересен. Говорила или нет?
— Нет, — отрекся я.
— В таком случае я говорю это сейчас. И беседовать мы будем только о тебе и больше ни о чем.
— Валяй, — разрешил я, ничуть не огорченный подобным поворотом событий. После этого я завозился, пытаясь устроиться поудобней.
Ханна уловила мое настроение и предупредила, строго взглянув на меня:
— Только постарайся быть серьезным.
— Еще один эксперимент на мышах?
— В каком-то роде. Но это не для них, а для меня. Понимаешь?
— Стараюсь.
— Хорошо. — Ханна поправила волосы, убрав упавшую на глаза прядь, и повернулась к экрану. — Скажи, только честно, почему ты решился участвовать в игре? Неужели ты не понимаешь, насколько это опасно?!
— Прекрасно понимаю.
— Почему же, в таком случае?
— Свобода, — просто сказал я, припоминая, что мне уже приходилось отвечать на этот вопрос.
— И все?
— Да.
— А твоя жизнь?
— Она стоит меньше свободы.
Ханна задумалась и после паузы спросила:
— А твои товарищи… Они рассуждают так же?
— Примерно. Правда, у некоторых из них есть иные интересы.
— Какие, например?
— Кое-кто любит деньги, другим нравится убивать.
— А тебе?
— Мне нет.
— Почему же в таком случае ты убивал?
Я попытался пожать плечами, чему воспрепятствовали ремни.
— Так вышло.
— А хочешь знать, что думает об этом Толз?
При упоминании имени начальника тюрьмы у меня пересохло в горле, но я постарался сохранить невозмутимость.
— И что же думает по этому поводу начальник Толз?
— Что ты никого не убивал.
Я улыбнулся, чувствуя, что улыбка вышла кривой.
— Как это так?
— Ты оговорил себя или тебя заставили. Он сказал, что ты не похож на убийцу. Да и мои наблюдения свидетельствуют о том же.
— Вы оба ошибаетесь.
— А машина?
— Машина тоже! — отрезал я со всей решимостью, на какую был способен. — И когда же, позволь узнать, ты говорила обо мне с начальником Толзом?
— На днях.
— Вы хорошо знакомы или господин начальник проявляет трогательное внимание ко всем своим подчиненным?