Валерка схватил ее за руку и с силой потащил за собой.
— Не смей ничего им говорить! Дело совсем не в том, что случилось в вашей комнате! — прерывисто, со злостью сказал он.
— Валерка, прости меня. Лучше будет, если я им во всем признаюсь.
— Что ты! — вскрикнул Валерка и резко оттолкнул руку Ксанки. — Ничего не говори. Слышишь? А то убегу и отсюда, — сердито сказал он и ушел.
Ксанка долго стояла растерянная. Она уже не боялась признанием вызвать презрение всей комнаты. Но слова Валерки ее связали: возьмет да и убежит.
И, разбитая, Ксанка медленно повернула в сад, а из сада вышла в поле, куда ходила всегда, когда на душе было тяжело и неуютно.
За территорией интерната, сразу за садом, который ребята посадили в день первого космического полета Гагарина, раскинулось до самого леса широкое поле озимой ржи. С осени и до следующего лета на этом поле стояли стога соломы. Сейчас их осталось три. Два серые и туманно лохматые. Ксанке они показались мамонтами, вышедшими из леса на зеленое пастбище. Третий стог был начат: развороченная пшеничная солома, освещенная последним пламенем заходящего солнца, горела золотом. Золото было красное, как солнце. А поле дружно колосившейся ржи зеленело нежно и сочно, как первый пупырчатый огурец. Ксанка смотрела на это чудо природы, и ей подумалось: почему же не все в жизни так хорошо, красиво и мирно, как тут, в поле.
Долго она стояла, задумчивая и удивленная всем окружающим. Потом пошла по тропинке, ведущей к стожкам. И вдруг остановилась: ей показалось, что мамонты пятились, уходили в лес, полный голубого тумана. Начатый стожок тоже словно присел. Он потускнел. Золота не стало. Сейчас он уже был похожим на разломленный яичный желток, позеленевший по краям от времени.
Ксанка оглянулась: там, где недавно было солнце, висела бледно-опаловая тучка — все, что осталось от яркого и такого горячего дневного светила.
Ксанка вспомнила недавно виденное в кузне. Висеныч раскалил кусок железа докрасна. Потом бросил в воду. Вспыхнуло облачко пара, и железка сразу погасла.
Может, и солнце упало где-то в воду и погасло…
Ксанка знала, что это не так. Но сейчас ей хотелось думать именно так. Это напоминало ей сказку, которую на ночь часто рассказывала мать, когда была жива.
Ксанка вздрогнула и быстро пошла назад. О матери она старалась не вспоминать. Это тяжело. А главное, трудно потом браться за уроки. Еще раз она прощально посмотрела на стога. «Мамонтов» уже не было. Они ушли в лес, в туман… Тускло желтел подплывший сизым туманом начатый стожок. Чувствовалось, что ему теперь одиноко, скучно, хотя с пригорка и видны веселые огни детского городка, слышен шум, смех. И Ксанка на прощание помахала рукой свидетелю своих раздумий.
На душе у нее было теперь тихо и спокойно, как на этом вечереющем поле. Теперь она знала, что надо делать. Она пойдет к самому директору, во всем признается. Но попросит, чтоб он сохранил ее признание в тайне от всех, а у Валерки сам бы постепенно все выспросил. Ведь он, Валерка, добрый и простой. С ним поговори поласковей, и он душу вывернет перед тобой наизнанку.
К детскому городку Ксанка подходила уже вприпрыжку и напевала свое любимое:
И снова вперед.
Как парусный флот,
Палаточный город идет!
Ребята, которые живут с родителями, не могут себе даже представить той тоски по родным, которая всегда следует по пятам тех, кто потерял отца или мать. Вот сейчас Ксанка пела, подпрыгивая и резвясь, а сама думала о маме. Собственно говоря, и пела-то Ксанка оттого, что мать ее тоже всегда пела, особенно в минуты переживаний. Она пела, «чтобы отдохнуть от дневного молчания».
Работа у нее была такая, что лишний раз не дыхни, не заговори, пока находишься в лаборатории, где все бело, стерильно и тихо.
Умерла она совсем неожиданно от какой-то опухоли в голове. Даже в больнице пролежала только неделю. Отец после ее смерти завербовался на север, где морякам работать вдвое трудней. И Ксанку он сначала увез с собой под Мурманск. Но там она стала болеть, и отцу пришлось везти ее сюда. Наверное, он не меньше ее самой скучает. Но что же делать? Он штурман дальнего плавания. Целыми месяцами его не бывает дома. А бабушки у них нет. Конечно, девочке лучше всего в интернате. Но все-таки тоска всегда сосет понемножку, все чего-то не хватает. Валентина Андреевна это понимает, она сама выросла в детском доме. С нею всегда легко и уютно, как дома… Ей можно рассказать что угодно. Даже если ты натворил что-нибудь плохое, перед нею легко раскрываться. Она выслушает, тяжело вздохнет и сразу словно заберет себе половину переживаний. Хорошо бы она сейчас попалась на пути к директору…
В окне у директора горел свет. Значит, Сергей Георгиевич еще на работе. И Ксанка направилась прямо туда, на этот спасительный огонек. Но только вошла в помещение канцелярии, сразу поняла, что директор сидит не один. В его кабинете слышался громкий, возбужденный разговор. Подойдя ближе к двери, Ксанка догадалась, что идет педсовет или просто собрание сотрудников. И только подойдя ближе, Ксанка увидела, что дверь кабинета приоткрыта и из нее время от времени выскакивают хлопья дыма. Это, наверное, Евгения Карповна, стоя у двери, курит.
— Беседуя с матерью Валерия Рыбакова, Евгения Карповна интересовалась только плохим в жизни мальчика… — слышался голос Валентины Андреевны.
— А хорошее я и сама увижу, — резко ответила Евгения Карповна, и в приоткрытую дверь ударило целое облако дыма, такого едкого, что остановившаяся за дверью Ксанка чуть не закашлялась.
«Выходит, что я подслушиваю…» — стыдливо подумала Ксанка и повернула к выходу. Но голос Валентины Андреевны остановил ее.
— А о Рыбакове хорошего можно сказать значительно больше, чем плохого! — Валентина Андреевна, как всегда, говорила взволнованно и требовательно, словно оспаривала кого-то очень упрямого. — Разрешите вам зачитать письмо пионервожатой из школы, где учился Рыбаков. Письмо адресовано нашей вожатой. Вера, прочтите, пожалуйста, сами.
Молодым, задорным голосом старшая пионервожатая начала читать письмо, в котором говорилось о Валерке, что школа им гордится, что если б не отец-забулдыга, мальчишка поехал бы в Москву на слет юных радиолюбителей: у него самый лучший в области приемно-передаточный аппарат.
«Вот какой скрытный! — чуть не воскликнула Ксанка. — Даже мне ничего не сказал!»
— Так что, если Валерка и провинился с простынкой да вазой, ему можно простить! — закончила пионервожатая.
— Такое прощать нельзя! — категорически возразила Евгения Карповна. — Кражи, даже самой мелкой, прощать нельзя. Кража хуже раковой опухоли! Не вырежешь, пока она в зародыше, потом будет поздно! Я вас совершенно серьезно об этом предупреждаю. Да, кстати, он и не собирается просить прощения!
Ксанку словно обожгло. Она влетела в кабинет, до самой двери заполненный воспитателями, и вскрикнула, чуть не плача от волнения:
— За что просить прощения?! Валерка не виноват!
— Это еще что такое? — встав, гневно заговорил директор. — Калитенко, выйди!
— Сергей Георгиевич, как хотите, но я скажу всю правду! — еще громче, чувствуя, что, если не дадут высказаться, она тут же разревется, продолжала Ксанка. — Валерка потушил пожар, который утюгом устроила я. А простынку я спрятала в печку. А потом… потом сожгла с мусором вместе. Это из-за моей трусости весь сыр-бор. Меня разбирайте на педсовете, а не его! — и заревела, залилась слезами.
Валентина Андреевна, с трудом пробравшись к порогу, подошла к девочке и стала ее успокаивать.
Воспитатели и учителя зашумели, возбужденно стали обсуждать случившееся. Ксанка слышала, что ее-то никто еще пока что не осуждал, что все только облегченно говорили о Валерке, с которого теперь снимались подозрения. И от этого ей было еще горше. Уж лучше бы сразу все набросились на нее, корили, стыдили, осуждали…
Когда Ксанка немного успокоилась, она обстоятельно рассказала обо всем, что произошло.
— Я сразу бы призналась, да боялась, что всей комнате из-за меня снизят много баллов… — откровенно заявила она в заключение.
— Ох, эти баллы! — тяжело вздохнула Валентина Андреевна и отослала Ксанку спать.
Но уснуть в этот вечер Ксанка сразу не могла. Придя в палату, где уже было темно, хотя еще никто не спал, Ксанка молча села на подоконник раскрытого окна и не стала отвечать на расспросы девочек, где была да почему задержалась.
Вскоре в комнате все уснули. И только Ксанка сидела на подоконнике и смотрела на луну, которая, крадучись, пробиралась между тополями, охранявшими школьный сад.
В окно пахнул теплый, напоенный густым ароматом ветерок. Ксанка подставила ему лицо, но он уже улетел. И казалось, кто-то живой теперь шептал: «Надо прожить так, чтобы не было мучительно больно… — И тут же поправлял: — …мучительно стыдно…»
А ей сегодня было стыдно. Ой как стыдно… Только теперь, после откровенного признания, она поняла всю меру своего преступления против Валерки. «За добро я заплатила ему таким злом… Сколько он мучился из-за меня и еще мучается!» — думала она и никак не могла решить, что дальше делать.
Луна поднялась над тополями и заметно побледнела.
Теперь видно было очень далеко. И если из окна мальчишеского корпуса кто-нибудь выпрыгнет, Ксанка этого не упустит. А что выпрыгнет, Ксанка не сомневалась. Такой уж у мальчишек характер: как чуть что — сразу бежать. Нетерпеливые они и трусливые, раз даже от маленьких неурядиц убегают…
— Чего не спишь? — вдруг раздался сердитый шепот Нины Пеняевой.
— Так. Маму вспомнила… — соврала Ксанка.
— У тебя хоть отец есть.
— Вижу его в году полдня, когда в отпуск едет на юг!
— Не забудь окно закрыть, а то опять кто-нибудь влезет, — предупредила Нина, поворачиваясь к стенке.
— Тебе везде только воры да грабители мерещатся!
— Понимаю, на что намекаешь. И все равно я уверена, что он нечист на руку.
Ксанке хотелось на всю комнату закричать: