— Папа, — ласково заговорил Алексей, — это ж та балалайка выросла, теперь она называется контрабасом.
— Какая такая балалайка выросла? — уже злился отец. — Ты не пьяный случаем?
— Нет, папа, я не в тебя, я в маму уродился. Пью только парное молоко да холодный квас. Особенно если с ледком.
— Ты не дурачь меня! — взревел отец и вдруг догадался: — Так это ты мстишь мне за ту балалайку, что вместо путевки…
— Папочка, у тебя гениальная память! — весело воскликнул Алеша.
Отец нахмурился и, не сказав больше ни слова, ушел, гулко хлопнув дверью.
Долго в комнате стояла мрачная, гнетущая тишина. Потом мать заплакала.
— Зачем уж так? Ведь он все же отец! — стала она беззлобно корить Алешу. — Вот теперь опять напьется.
— А может, все же образумится, — ответил Алеша и, поставив подарок в угол, пошел проведать друзей.
Валерка хорошо помнил случай с балалайкой, которая теперь вот, по словам Алеши, выросла в контрабас.
За отличную учебу Алешу после окончания семилетки премировали путевкой в Артек. Это было важное событие в жизни не только школы, но и всего района. Не каждый год на район доставалась такая почетная путевка. Накануне отъезда Алеши в Артек, отец поехал в районный центр за костюмом для сына и там ухитрился кому-то продать эту путевку. Вернулся он домой пьяный, с балалайкой в руках. Подарил балалайку Алеше и сказал, чтоб он вместо поездки в Артек сидел и учился играть. Вся семья тогда плакала.
А он себе пил да буянил. Балалайку Алеша вернул отцу, а сам ушел в город, в ремесленное училище. Жить он стал совершенно самостоятельно. Никогда не просил денег, тем более у отца.
Домой в этот вечер отец вернулся очень поздно, пьянее обычного. И только перевалил через порог, схватил «подарок» и — в угол, где спал Алеша.
— А-а-а, смеяться надо мною! — заорал он на весь дом и замахнулся контрабасом. Но мать дернула его за рукав, и он не ударил Алешу, а изо всей силы треснул контрабасом по скамейке. Инструмент разлетелся в щепки. А разбушевавшийся пьяница полез к сыну с кулаками. Но Алеша был теперь сильным. Он связал отца и уложил на кровать. Утром он уехал, договорившись с Валеркой, чтобы перебирался к нему жить, если будет трудно.
После отъезда Алеши Валерка собрал щепки разбитого контрабаса и стал потихоньку, втайне от отца склеивать их. Ему хотелось восстановить инструмент и подарить его клубному оркестру. А когда работа была закончена, отец увидел контрабас и рассвирепел. Он разбил инструмент в мелкие кусочки и тут же бросил в горящую печь.
Несколько месяцев Валерка ничем не интересовался и даже в учебе начал отставать. Да пионервожатая вовремя это заметила, вовлекла его в кружок радиолюбителей. И вот теперь он смастерил лучший во всем районе аппарат. И хотя Валерка не знал, что ему выпала доля ехать в Москву со своим приемником, все равно было обидно, что отец так безжалостно уничтожил его труд.
«Нет, домой возвращаться нельзя. Теперь там будет еще хуже. Надо пробираться к Алеше. Вдвоем не пропадем», — рассуждал сам с собой Валерка, устало присев на пенек.
Его размышления прервал гул приближавшейся автомашины. Пришлось спрятаться за ольховым кустом. Наконец машина показалась из-за поворота. Это был грузовик с прошлогодним сеном. Шел он тяжело и небыстро. Валерка сразу же загорелся надеждой прицепиться и начал соображать, как это сделать. Посмотрел в одну сторону, потом в другую. И увидел, что впереди дорогу пересекают корни огромной сосны. На этом месте шофер наверняка притормозит и проведет машину на самой малой скорости. Валерка забежал вперед и притаился под елью, наблюдая за машиной. В кабине рядом с шофером сидела женщина. А на сене никого, кажется, не было. Да и рискованно было бы взбираться на этот самоходный стог сена, потому что раскачивало его на ухабах, как баркас на волнах.
Как только машина миновала дерево, под которым он укрылся, Валерка выскочил на дорогу, ухватился за веревку, которой был притянут байстрык, и залез в кузов. Зарывшись в сено, он сразу уснул. Проснулся оттого, что машина остановилась и шофер, выбравшись из кабины, громко заговорил со своей спутницей. Из их разговора Валерка понял, что сено прибыло к месту назначения, и удивился, когда, слезая, увидел всего лишь один домик возле железной дороги, в густом лесу. Наверное, здесь жил путевой обходчик. Незаметно спустившись с машины, Валерка быстро нырнул в лес, который был здесь хмурым и, казалось, очень нелюдимым. Прошел метров сто и остановился под огромной елью, которая в дождь могла бы служить зонтом для десяти путников. В какую сторону идти? Куда завезла его машина? И тут он пожалел, что уснул в пути и не заметил, когда сеновоз свернул со знакомой дороги, по которой можно было дойти до города, где жил Алеша.
Солнце уже клонилось к закату. Значит, ехали они долго и проехали далеко. И все-таки лучше всего вернуться по дороге до развилки и уж там повернуть в сторону города. Так решив, Валерка отправился назад по дороге. Теперь он не прятался в лес. В чужом лесу было страшно. Кто его знает, что там водится!
Очень скоро он почувствовал усталость и голод. «Если засветло не выйду к какому-нибудь селу, что тогда делать?»
Лес темнел быстро, как перед непогодой. Становилось прохладно и жутко.
2. Злая шутка
В году много бывает праздников. Но самый радостный праздник — это, конечно, день первого купания! Озеро в школе-интернате свое, между садом и лесом. За месяц до открытия купального сезона ребята навозили свежего песку на берег, расставили буйки, просмолили спасательные лодки. И вот в теплый июньский денек детвора высыпала на купание.
В мелководном заливчике, огороженном буйками, купающихся — как рыб в переполненном аквариуме. Шум, визг, крик на всю окрестность. И пионервожатая и воспитатели где-то в этом водовороте. За каждым нужно следить, каждого держать в поле зрения. На берегу осталась только дежурная воспитательница, Евгения Карповна. Одетая в строгий серый костюм, в черных очках, которые ребята почему-то считают «шпионскими», она кажется какой-то старинной классной дамой. Евгения Карповна мечется туда и сюда, покрикивает на тех, кто пытается выплыть за буйки, на глубокую воду. Сквозь визг, хохот и плеск то и дело раздается ее надрывный окрик:
— Пищук, назад!
— Гаврилов, утонешь!
— Сидорчук, отошлю в палату!
— Зыбин! Зыбин, вылезай из воды!
Эту очень тонкую, худущую женщину с пересушенным до землистого цвета лицом ребята зовут Евкой — это сокращенное Евгения Карповна. Все считают ее грозой школы-интерната и Шерлоком Холмсом — ничего от нее не скроешь. Глаза у нее большие и зеленоватые, как старое бемское стекло. Посмотрит в упор — и словно насквозь тебя пронижет.
Мимо Евгении Карповны в одних трусах, с одеждой в руках идут четыре мальчишки и девчонка.
— А вы где пропадали? — набросилась на них воспитательница. — В грязи ползали или в мазуте?
Дети остановились.
— Атнер! Ты вечный заправила, — усталым голосом обратилась воспитательница к курчавому мальчугану, в отличие от других смело смотревшему ей в глаза. — Куда ты их водил?
— Да, понимаете, Евгения Карповна, тут машина застряла, и мы помогали вытаскивать, — ответил Атнер.
— Я спрашиваю, почему вы ушли из группы? — еще больше повысила голос Евгения Карповна.
Девочка, стоявшая позади группы, незаметно ущипнула Атнера, чтоб молчал. Он совсем не умеет разговаривать с Евкой. Обязательно выведет ее из себя. Выйдя вперед, девочка рассказала, что еще на пути к озеру они услышали гул буксующей в лесу машины и с разрешения старшей воспитательницы Валентины Андреевны побежали на помощь.
— Ты, Ксанка, известный адвокат. Помолчи, — остановила Евгения Карповна.
Атнер, прикидываясь кающимся простачком, развел руками:
— Вы же сами говорили, что в беде людям нужно помогать.
— Вот мыло, идите! — не снижая тона, сказала Евгения Карповна и, вынув из кармана розовый брусок мыла, с чуть заметной улыбкой добавила: — Помощнички!
Ах, знала б Евгения Карповна, как дорога ребятам эта ее скупая, едва приметная улыбка! Знала бы, так вместо обычных, долгих и нудных нотаций улыбнулась, и ребята бросились бы в огонь и в воду. Но слишком редко появляется улыбка на этом сухом, всегда строгом лице.
Взяв мыло и нарочито многословно поблагодарив, ребята ушли отмывать следы усердной работы возле машины.
А Евгения Карповна, не заметив издевки в их благодарности, закурила сигарету и опять пошла по берегу, покрикивая и нервничая.
На озере праздник.
А в небе, где ни тучки, ни облачка, обиженно кричат птицы, встревоженные купальщиками. Евгении Карповне жалко этих птиц. Она с удовольствием увела бы ребят домой. Но… распоряжение директора — купать, закалять…
Вдруг внимание Евгении Карповны привлек веселый смех взрослых, послышавшийся поодаль от места купания. Она поднялась на пригорок и посмотрела в ту сторону. Там был и директор и даже парторг. И все хохотали.
Евгения Карповна поднялась повыше и, наконец, поняла, над чем потешаются эти взрослые, солидные люди.
По берегу речушки, впадающей в озеро, хлопая крыльями и заполошно кудахтая, бегала большая рябая наседка. А в речушке плавала и резвилась стайка желтеньких, совсем еще крохотных утят.
«Кто-то подшутил над бедной курицей, подложил под нее утиные яйца, — догадалась Евгения Карповна. — Высидеть-то она их сумела, а водить не может…»
Евгении Карповне жалко стало наседку. Она хотела подойти к ней и чем-то помочь. Но тут среди купающихся раздался такой визг, что пришлось отказаться от своего намерения, и, подбежав к воде, она стала искать того, кто визжал. Однако визжали и плескались все. Никто не тонул. Никто не был обиженным. Просто визжали от восторга, от избытка сил, от плеска солнца и воды. И когда новый взрыв визга раздался над озером, Евгения Карповна хотела позвать кого-то, кому-то пригрозить. Но не успела ничего предпринять: к ней подошел директор. Он такой же сухой и бледнолицый, как Евгения Карповна, но совсем другого характера: спокойный, уравновешенный. С ребятами он разговаривает, как со взрослыми. И Евгения Карповна считает, что он, в конце концов, поплатится за свой либерализм. Слишком уж доверяет он воспитанникам!