Я не сразу соображаю, куда Мечталка спряталась. Оказывается, среди геологов сидит, чья-то зеленая куртка на плечах, и тихонько им ксапин рассказ переводит. У Ксапы хоть каждое пятое слово русское, но не зная наших слов, новичку понять трудно.
А вот тому, кто Мечталке куртку подарил, надо объяснить, что это значит. Я в больнице был, видел, как свободно чудики свою одежку кому угодно отдают. Сам чужую носил. Юленька нам с Михаилом каждый день новые белые халаты давала, а старые забирала. Из карманов все на тумбочку выложит, бэджик на новый халат перецепит, а старый — в корзину на колесиках бросает. Но у нас не так! Мою куртку может без разрешения только Ксапа взять. Теперь еще Жамах. Ну, Мечталка — она с детства все мое своим считает. Но если девка куртку парня без спроса на себя накинет, он может ее в свою постель уложить. Хоть весь ее род против будет.
Забыл с чудиком поговорить. А утром вижу, как довольная Мечталка эту куртку под себя перешивает. Хотел я ее поругать, но она так радостно мне рассказывает, как Толик, не зная наших обычаев, залетел, как она ему объяснила, что к чему. Но руки в рукава не продевала! А куртку не отдала! ИБО НЕФИГ! Позволила только забрать то, что в карманах лежит. Теперь перешьет, и это уже ее куртка будет!
Ксапа нас молча слушает, вздохнуть боится. За руку меня из вама вытаскивает и в лесок отводит, чтоб никто не слышал. И долго-долго выспрашивает про БРАЧНЫЕ ИГРЫ И ОБЫЧАИ. Затем бегом бежит в палатку геологов. Я решаю, что это правильно. Геологи хорошие парни, а как со вдовами поладить — не знают. Те тоже первыми подкатиться под бочок боятся.
Когда Ксапа выходит, я, как бы между делом, к парням заглядываю. И вовремя! Потому что Платон Толика отчитывает, Толик сидит злой и красный, а остальные ухохатываются.
Я подсаживаюсь к Толику и объясняю ему тихонько, что старшие в роду женщины куртку ему не вернут. Потому что Мечталке она понравилась, и Мечталка ее под себя перешивает. Но если Толик хочет, то дней через десять может еще раз попробовать Мечталке что-нибудь подарить.
Тут нас зовут завтракать. Потом вертолет прилетает, привозит вещи, что Ксапа заказывала до того, как с Михаилом поцапалась. Теперь Ксапа с пилотами ругается. «Везите назад», — кричит. А пилоты — «У нас приказ доставить. Получите, распишитесь, остальное нас не касается!» Михаил хитрый, сам не прилетел.
Геологи переглядываются — и разгружать начинают. Ксапа гордо разворачивается и уходит. Я — за ней. Думал, утешать придется, а она ничуть не встревоженная, в щелку из вама выглядывает, но отсюда не видно.
— Клык, они что делают?
— Ящики вытаскивают, под деревьями складывают.
— Ой, молодцы, хлопцы! Я так боялась, назад увезут, ты не представляешь!
— Хитрость раньше тебя родилась. Где твой рыжий хвост, лисица?
— Да будет тебе! Я ж дивчина тихая и скромная. — А глаза как сверкают!
После обеда Платон ко мне подходит, дело объясняет. Мы к Мудру идем. Мудр Головача и Мудреныша зовет. И всей толпой мы направляемся в лес выбирать деревья. Надо сказать, я за это геологов сильно зауважал. Когда нам дерево надо свалить, валим то, которое удобней или то, которое поближе. А чудики выбирают так, чтоб лесу не навредить. И у нас на каждое дерево разрешение спрашивают. Если мы разрешение даем, дерево желтой лентой обвязывают — помечают.
А потом я узнаю, что такое мотопила. Жуткий механизм! Понял я, почему чудики так бережно к лесу относятся. Мотопилой весь лес можно за день положить. Я сам мотопилой сучья срезал! Вжик — и все! Самый толстый сук — быстрее, чем вздох сделаешь.
Зато вытаскивать бревна из густого леса — вот где мы наломались… Кончилось тем, что Платон с Сергеем посоветовались, и мы начали бревна к вертушке цеплять. Сергей зависает над лесом, трос опускает. Платон два-три раза трос вокруг бревна оборачивает и знак дает, чтоб Сергей поднимался. И мы очень быстро все бревна из леса вытащили.
Потом, правда, Платон просит меня об этом Михаилу не рассказывать. Оказывается, нельзя так делать. Опасно.
Я понимаю, что геологи ничем не лучше наших охотников. Как у нас молодые говорят: На кабана одному ходить нельзя. Но если никто не видит, то можно!
— Твои шабашники просто шальные какие-то, — жалуюсь Ксапе. — Ни в чем меры не знают. Нельзя так работать — с утра и до вечера. Будто в жизни других дел нету.
— У них — нету! — отрезает Ксапа, разминая мне спину. — А ты хочешь, чтоб они за нашими девками бегали? Их, между прочим, дома жены и дети ждут.
Надолго задумываюсь над ксапиным АРГУМЕНТОМ. Жены и дети — это, конечно, серьезно. Один лишь Толик пока женщину в свой вам не привел. Но говорить ли об этом нашим вдовам, у которых на геологов свои ПЛАНЫ? А-а, сами разберутся! Намекну, но в детали вдаваться не стану.
— Я скажу Платону, чтоб завтра выходной устроил. А ты подумай, чем ребят занять, — решает Ксапа. — На охоту, что ли, своди.
Смешно будет, если геологи ее послушают, — задумываюсь я. — Хотя, с другой стороны, она — здешняя, две полоски имеет. А они как бы гости…
Между прочим, Жамах дает сыну иноземное имя — Олег. Особых споров не было, потому что она сама из чужого общества. Только я знаю, что имя не чубарское, а того мудрого чудика, что ей в лоно рукой лазал, когда рожала. Думал, она этого чудика возненавидит за подобный изврат.
— Глупый ты, — говорит мне Жамах. — Если б не он, я б три дня в муках помирала. А молодые — так вообще хотели мне живот разрезать, чтоб малыша вынуть.
— Как?
— Вот так, — проводит ладонью. — Разрежут, вынут, потом зашьют. Мне девки шрамы показывали. Смотреть страшно!
Следующий день и на самом деле выходным получается. Только у охотников, а не у чудиков. Два вертолета прилетают, ретранслятор и автоматическую метеостанцию привозят. И чудики летят устанавливать их на вершину самой высокой горы.
А перед тем, как установить, верхушку надо от снега и льда до камня очистить, в камне дыры высверлить, в них штанги вогнать, что-то там зацементировать. Я понимаю, что дело непростое. А Мудреныш решает своими глазами посмотреть.
Когда первая вертушка взлетает, выясняется, что Мечталка тоже решила своими глазами посмотреть. Я замечаю, что Сергей нервничает, от своей машины не отходит. Рацию громко включает, чтоб разговоры тех, кто сверху, слышны были.
В полдень в горах что-то бабахает. Эхо долго гуляет. Где-то камнепад сходит. Через час — опять. Сергей говорит, взрывами вершину ото льда и ненадежных камней очищают.
Вскоре из леса прибегают два возбужденных геолога из тех, кого наверх не взяли.
— Петроглифы! Великолепные петроглифы чудесной сохранности! — размахивает руками тот, что постарше. — Целая галерея удивительных петроглифов!
— Это вы о рисунках на базальтовой скале с козырьком? У поваленной сосны, — уточняет Ксапа, чему-то смутившись.
— Ну да! Их нужно немедленно зафиксировать! Черт! Где моя камера? Кто опять взял мою камеру?
— Григорий Кузьмич, да не суетитесь вы так. Никуда петроглифы от вас не убегут. А если даже убегут… — геолог насторожился, — я кликну малышей, мы вам новых нарисуем, — заканчивает Ксапа.
— Оксана Давидовна, так это ваши?
— Ну… Парочка моих, в стиле «палка, палка, огуречик» тоже есть. Но я главным образом краски размешивала.
— А мамонт?
Ксапа хихикает, закрыв лицо ладонями. — Это не мамонт. Это одногорбый верблюд дромадер, которого караванщик за повод ведет. Ну не художник я! Когда верблюд не получился, я попыталась лишнее стереть. Стало только хуже. Тогда я замаскировала мазню под мамонта.
— Оксана, вы только что похоронили гипотезу о великом переселении народов, — чуть не до слез огорчается геолог.
Просыпаюсь и некоторое время слушаю, как Ксапа учит слова языка Чубаров. Жамах иногда поправляет. С языками у Ксапы беда. Никакой памяти. Но упорства много. Все чудики упорные.
Жамах сидит, коленки в стороны, и аккуратно остругивает древко копья. Весь пол усыпан мелкими желтыми стружками. Опять мое копье взяла! Ладно, пусть строгает. С копьем она лучше меня обращается, не испортит.
Быстро одеваюсь, глажу по спинкам своих женщин, чтоб улыбнулись, и, потягиваясь, выхожу из вама. Три девки с грязными горшками и облезлой шкурой направляются к речке. Бегу к Головачу.
— Головач, дай шкуру кабана. Ненадолго!
Зажав свернутую шкуру подмышкой, прячась за кустами, бесшумными охотничьими шагами крадусь за девками. Когда девки начинают мыть горшки, накидываю шкуру кабана на спину, становлюсь на четвереньки и по кустам подбираюсь поближе. Сейчас визгу будет!..
— … наконец-то у парня семейная жизнь наладилась. Такой видный охотник, и холостяком ходил.
— Небось, заречные по нем до сих пор сохнут.
Интересно, о ком разговор? Затихаю и ложусь брюхом на землю.
— Двух баб взял — и обоих из чужих племен.
— Одну мог бы и из наших взять.
— Да ладно тебе! У тебя свой мужик есть.
Похоже, о Баламуте речь.
— Я не завидую. Просто не дело, когда в семье три охотника. Кто-то с детьми сидеть должен, очаг поддерживать.
— Поверь моему слову, скоро Ксапа забудет про охоту.
— С чего бы?
— Она с мальцом больше родной матери носится. Как Жамах на охоту, из рук не выпускает.
Мать моя — медведица! Ведь обо мне говорят! Подпираю голову кулаком и слушаю.
— А все-таки, малец не его. Как ни считай, Жамах к нам зимой уже с пузом пришла.
— А чей, не говорит?
— Мой, говорит. Медведь с сыновьями, наверно, постарались. А может, еще когда у степняков была, кто-то созоровал. Какая сейчас разница? Клык за своего признал.
Ух ты! Вот так и узнаешь о себе самое интересное. Слушаю новости и незаметно засыпаю…
— Дрыхнет, суслик! Мы тут сокровенным делимся, а он шкуркой прикрылся и дрыхнет!
Так громко, что аж вздрагиваю. Блин! (Как Ксапа ругается) Кто кого напугал, спрашивается? А у них в руках три полных горшка холодной воды. Поймут, что подслушивал — ходить мне мокрым… Выкручиваться надо!