— Доигрался, охламон? — шипит Ксапа. И в полный голос командует: — По машинам!
— Жамах, скажи ей, чтоб за вещами сбегала, пока я движок прогреваю, — просит Сергей. Девчонка убегает с такой скоростью, что только пятки мелькают. И с такой же скоростью возвращается обратно, прижимая к груди объемистый сверток.
— Не удалось… — бормочет Сергей, щелкая рычажками и оживляя машину.
— Ну что, презренный рабовладелец, что будешь делать со своей движимостью? — не отстает от него Ксапа.
— Отвезу домой к маме с папой, сдам под расписку родителям.
Взлетаем одновременно с белым вертолетом, красиво разворачиваемся и ложимся на курс. Тут оказывается, что степнячка категорически не хочет домой. Сергей был добр с ней, теперь он ее хозяин, и она его не бросит. Он молодой, сильный, ему нужна женщина. Он будет ей доволен, его вам всегда будет чистым, его одежда всегда будет аккуратно и прочно сшита и чистая. У него всегда будет сухая и теплая запасная одежда. Она очень быстро выучит язык, ей ничего не надо повторять два раза.
И все это — через Жамах-переводчика. С шутками и комментариями. Ксапа сердится, у Сергея ухо красное, с которого наушник сдвинут, а нам весело. Даже Платон улыбку спрятать не может. Степнячка такие жалобные гримаски строит. Один раз за руку Сергея схватила, мы все попадали, кто на кого, потому что вертолет дернулся и наклонился.
А почему Ксапа сердится? Отвожу ее в хвост салона, так и спрашиваю.
— Ты чего сердишься?
— Я думала, Серый на Мечталку глаз положит. А он, гад, на стороне девку нашел.
Так бы и сел, если б уже не сидел. Хотя, если подумать… Сергей Мечталку обижать не станет. А если у нас голодно будет, к своим родителям отвезет. Чудики не голодают. И вообще, полезно с чудиками породниться. Может, он научит Мечталку вертолетом управлять?
— Не волнуйся. Степнячка — три полоски. А Мечталка женой будет.
— Щас как тресну! — еще больше распаляется Ксапа. — Я что, зря целый год вам, бестолковым, доказываю, что рабства не должно быть? И что от родного мужа слышу?
Думал, заплачет. Но нет, успокаивается, за руку берет, объяснять начинает:
— Клык, пойми, у нас деления по полоскам нет. Законом запрещено. Все равны. И двух жен нельзя иметь.
— Двух жен нельзя, а Михаил говорил, жену и любовницу — можно!
— Я его убью когда-нибудь, — и все-таки, шмыгает носом.
— Клык, ты зачем Ксапу обижаешь, — подсаживается к нам Жамах.
— Не знаю. Я, наоборот, успокоить хотел. Ксапа не хочет, чтоб у Сергея две женщины были. Говорит, им нельзя.
— Ну почему же нельзя? — Жамах обнимает Ксапу за плечи, прижимает к себе. — Вот хоть Клыка возьми. Нас у него двое, и кому от этого плохо?
Ксапа опять шмыгает носом и обнимается с Жамах.
— Всех убью, одна останусь, — звучит жалобно и совсем не убедительно. — Ну чего она к Серому прилипла? Почему домой не хочет?
— Это я, наверно, виновата. Ваши степнячки просили, если кого из ихних увижу, о новостях расспросить. Ну, я расспросила, а потом сама рассказала, как хорошо здесь степнячкам живется. Все при мужиках, детей в голодный год никто топить не заставляет, зимой не голодают… Ты прости, что так получилось.
Назад летим быстро. Встречают нас всем обществом. Степнячка, которая сидит в пилотской кабине рядом с Сергеем, сначала пугается, потом вдруг радуется чему-то, даже на месте подпрыгивает, указывая рукой вперед. Я смотрю — ничего особенного. Баламут со своими девками стоит. Лава нам машет, Туна ребенка грудью кормит.
Садимся. Не успевает винт остановиться, как у дверей столпотворение. Все сразу спрашивают, выйти не дают. Лава с Туной, как степнячку замечают, ребенка Жамах суют, в кабину лезут. Ребенок плачет, что от титьки отняли. Жамах видит, что белый вертолет тоже садится, ребенка мне передает, к белому вертолету бежит. Смотрю я, кому можно ребенка отдать — некому! Ксапа руками машет, Мудру рассказывает, как мы чудиков с воздуха искали, Платон то же самое геологам рассказывает. Все наши степнячки вокруг новенькой толпятся, восторг у них неописуемый. Жамах о чем-то с врачами советуется. Мечталка Жука из-под белого вертолета вытаскивает. Некому малыша отдать.
Тут наши охотники меня окружают. Так, с плачущим ребенком на руках, рассказываю, что никакой войны с Чубарами теперь не будет. Они — наши друзья, Мудренышу за это спасибо. Следующей весной можно с ними девками меняться. Сергей, как бы, уже начал. Хоть и степнячка, но чубарская. Даю Баламуту задание, чтоб его девки новенькую в две недели нашему языку обучили. Заодно сами чубарскому учились.
Тут с Олежкой конфузия случается. Обед отрыгивает, меня пачкает, сам пачкается. Охотники смеются, советы дают. Жамах с Ирочкой подбегают, обе на меня ругаются. Что, мол, ребенок не горшок, если его вверх ногами перевернуть, лишнее из него не выльется, только хуже будет. Отдаю им малыша — словно оленью тушу с плеч сбрасываю. Вроде, нетяжелый, а как его носить неудобно!
Ирочка говорит, что сейчас они машину заправят и домой полетят. Я ей говорю, что никуда они не полетят, пока с нами у костра мяса не поедят. Головач добавляет, что если еду с нами не разделят, нам они не друзья.
— Ой, я нашим скажу, — растерянно пищит Ирочка и убегает.
Белый вертолет улетает, и Мудр начинает РАЗБОР ПОЛЕТОВ. Сейчас бы поспать. Не выспался я. Два раза с утра сытно поел, спать хочу, а тут — делами заниматься…
— Я доволен результатами полета, — первым говорит Платон. — Нас приняли хорошо, нас запомнили. Думаю, в следующий раз нас встретят не хуже.
— Думает он, — ворчит Ксапа.
— Я довольна полетом, — говорит Жамах. — Меня по-прежнему считают своей, меня по-прежнему уважают и слушаются. Особенно уважают за то, что не осталась насовсем.
— Как ты сказала? — интересуется Мудр.
— Да старухи в совете матерей меня не любят. Вечно я им как кость в горле. А молодые все на меня смотрят, за мной слова повторяют. Охотники меня уважают. Вот и получается, что по каждому пустяку по полдня ругаемся. А сейчас я силу набрала, два сильных народа меня уважают. Мое слово в совете самое веское. Очень хорошо, что я улетела. Так эти пустогрудые думают.
— Я доволен полетом, — говорит Мудреныш. — Следующей весной можно с Чубарами девками меняться. Девок у них много, все высокие, сильные. Дети сильными будут.
— А уж как они будут довольны… — влезает Жамах.
— Почему это? — тут же настораживается Мудр.
— Да неужели вы своих девок защитить не поможете, когда Айгуры захотят нас с вашей земли согнать?
— Кто такие Айгуры?
— Те самые сволочи, которые гонят нас на восход солнца столько лет, сколько я на свете живу.
Скверные парни, — догадываюсь я. — О них Ксапа Лаве рассказывала.
— А ты довольна? — спрашивает Ксапу Мудр. Мог бы не спрашивать. Ксапа сидит нахохлившись, словно воробей зимой.
— Чего мне радоваться? Я тут год культпросвет веду. Принципы гуманизма утверждаю. А этот лоботряс уже рабыню заимел! — Ксапа отвешивает Сергею подзатыльник.
— Я, может, наоборот, ее от рабства спас. Чего ты как неродная? — обиженно гудит тот.
Такого хохота я давно не слышал. Геологи лежат в лежку. Чуть погодя к ним присоединяются и охотники.
— Завтра к Заречным полетим, — заявляет Ксапа, когда смех затихает. — А потом — к Степнякам.
Геологи все намеченное сделали, но домой не спешат. Я так понимаю, нравится им у нас. И вдовы, что к ним приставлены, сытые и довольные ходят.
— Клык, давай мы вам летнюю столовую сделаем, — предлагает Платон. — А потом — свет в хыз проведем.
— Правильно! Только начнем со света, — Ксапа отдает малыша Жамах и подсаживается к нам. — Но напряжение тридцать шесть вольт. Смертоубийства нам не нужны.
— Да хоть двенадцать, — охотно соглашается Платон. — Потом мебель сколотим. Я заявку на электрику пишу.
— И стеклопакеты хорошо бы…
Через полчаса Платон возвращается. С виду серьезный, а глаза смеются.
— Значит, так, — говорит. — Заявку я Медведеву по рации продиктовал, он оборудование вышлет. Но требует на заявке твою подпись.
— Вот гад ползучий, — устало морщится Ксапа. — Требует — значит, получит.
И что-то царапает на бумаге, что Платон протянул. Тот подносит бумагу поближе к огню и, с трудом разбирая буквы, читает:
— Уважаемая охотница Ом-Ксапа. — Качает головой и складывает лист бумаги. — Детский сад в коротких штанишках!
На следующий день мы никуда не летим. Потому что рано утром прилетает зеленый вертолет, привозит тонну того, что Платон называет электрикой и четыре тонны продовольствия. А знаете, что такое пять тонн? Это не много, это ОЧЕНЬ МНОГО! Особенно, если их таскать на своем горбу от посадочной площадки до самого хыза.
— Что за самодеятельность? Я продукты не заказывала! — первым делом заявляет пилоту Ксапа.
— Я заказал. Сколько можно на халяву питаться? — вмешивается Платон.
Вертолет улетает. Пока Ксапа, повизгивая от восторга, заглядывает во все коробки подряд, мы с охотниками решаем, что никуда сегодня не полетим. Сергей нас поддерживает. Говорит, что не выспался, а от тяжелой работы у него руки дрожат. В таком состоянии нельзя водить вертолет. И он идет досыпать.
— Да ладно тебе! Всего три коробки принес, и уже перетрудился? — обижается на него Ксапа.
— Я перетрудился раньше.
— Когда это?
— Ночью! Когда искоренял пережитки рабского прошлого в чистом сознании невинной души!
— Э-э… Искоренил? — интересуется Вадим.
— Серь'ожа! — из палатки высовывается лохматая головка невинной души.
— Еще не до конца. Но я над этим работаю. Иду, милая!
Я подхожу сзади и обнимаю Ксапу.
— Пока Жамах с Мечталкой завтрак готовят, идем в вам, искореним… Как Сергей это назвал?
— Идем, — покладисто соглашается Ксапа. — Мне что, больше всех надо? Вот уйду в декрет — узнаете!
До полудня мы искореняем и отдыхаем, а после — ставим стеклопакеты. Конечно, ругаемся немного, что оконные проемы в хызе нестандартные. И все разные. Но получается здорово! Это я честно говорю, а не потому, что сам делал. Стеклопакет — это вещь! Болгарка — вещь! Электроперфоратор — тоже вещь! Камни насквозь сверлит!