ячка Мудренышу переводит, а он — нам. Получается так, что Бэмби всех степняков разогнала. Ну, чуть-чуть Сергей помог. Мы тоже улыбаемся. Будет кому зимой сказки рассказывать, а то все Ксапа да Ксапа…
Тут подходит Жамах и многое из рассказов Бэмби подтверждает. Затем начинаются серьезные разговоры. Предложение обменяться весной девками чубары поддерживают. Только ставят условие, что девки, которые к ним перейдут, должны жить по их обычаям и говорить на их языке. Заречные соглашаются но тут же говорят, что девки, которые к ним перейдут, тоже должны жить по их обычаям и говорить на нашем языке. Чубары соглашаются, что это справедливо. Платон рассказывает, как мы летали вниз по течению реки и какие земли видели. Все соглашаются, что надо еще раз слетать. Затем Платон рассказывает, как чудики оленей разводят. Какие большие стада оленей у них, как они специальные волокуши делают и на оленях ездят. Я охотник, мне такие разговоры не интересны. Но мудрые женщины Чубаров очень интересуются. А я иду смотреть, чем Жук занимается. Оказывается, учит местных парней и девок луки гнуть. Степнячка переводит. Жук выстругивает новый лук и, конечно, хвастается. Все его железному ножу завидуют. А свой старый лук и стрелы он какой-то девчонке подарил. Говорит, у нее самый верный глаз. Девчонка на полголовы выше него, тощая, нескладная, одни руки да ноги. И тоже еж под задницей — ни минуты спокойно сидеть не может.
Подходит Кочупа.
— Как рука? — спрашиваю я.
— Побаливает. Погода будет плохая. Старики костями погоду чуют, теперь я тоже чую. Спасибо, что сестре помог.
— Кто это? — указываю на девчонку с луком.
— Чанан. Мать родами померла. Отец зимой с охоты не вернулся. Теперь главная хулиганка. Никого не слушает.
А я уже неплохо понимаю чубарский, когда Кочупа старается попроще говорить. Ксапа вспоминала, что для простых разговоров тысячи слов хватает.
Когда мы уже собираемся улетать, Сергей смотрит на небо и говорит, что лучше подождать. Я тоже смотрю — гроза собирается.
— Кочупа предупреждал, плохая погода будет, — припоминаю я. Пилоты совещаются между собой, и Сергей говорит:
— Если к Заречным полетим, то там и останемся. Если прямо через перевал, то успеем. Что делать будем?
— А может, у нас переночуем? — просит Жамах. — Клык, тебе же у нас понравилось в тот раз…
Почему-то у наших сложилось мнение, что я лучше всех в полетах разбираюсь. Я осматриваю небо, оглядываю людей. Врачи не против. Им Чубары ближе Заречных. Сергей с Папой-Бэмби тоже готовы остаться. Платону с Вадимом все равно. Заречные, конечно, домой хотят. Да и нашим у Заречных спокойнее было бы. Но Ксапа говорила, что контакты между народами надо укреплять. А еще вспоминаю, как Сергей на перегруженной машине летел.
— Оставайтесь, — говорит Кочупа.
— Остаемся. Грозу переждем, а там видно будет, — решаю я. — Жамах, проследи, чтоб всем хорошо постелили.
Жамах радуется, Бэмби радуется. Пилоты сразу успокаиваются. Только заречные волноваться начинают. Но Платон говорит, что Медведю рацию оставил, можно с ним поговорить. И на своей рации уже кнопочки нажимает, Мудру протягивает. Чубары нас плотной толпой окружают, все хотят увидеть, как мы будем говорить. Шутка ли, два дневных перехода!
— Медведь, — говорит Мудр, — мы хотели сегодня вернуться. Но гроза собирается. Мы не хотим лететь в грозу. Завтра прилетим, не беспокойтесь о нас.
— Очень сильная гроза идет, — слышим мы голос Медведя. — У нас ветром два вама повалило. Не надо сегодня лететь, переждите в сухом месте, если найдете такое.
— Кто хочет со своими поговорить? — интересуется Мудр и протягивает рацию заречным.
Неужели и я с таким восторгом первый раз по рации говорил? Сколько событий с тех пор произошло…
Жамах опять забирается ко мне под шкуры. Говорит, что пока Ксапы нет, это ее прямая обязанность. Я такие слова только от Ксапы слышал. Кажется, все хорошо. Снаружи дождь шумит, а нам тепло и сухо. Женщина рядом со мной. А мне все равно плохо. Ксапы нет, никто не сердится, что я засыпаю и ее истории не слушаю.
— Представь, что я Ксапа, — шепчет Жамах. Я представил. Хорошо у нас получилось. Аж сердце стучит как на охоте. А потом еще хуже становится. Слезы из глаз сами собой текут. Жамах меня утешает как я Ксапу — губами и теплыми словами.
Только засыпать стали, степнячка в вам тихонько пробирается. Мокрая и холодная как лягушка. Это я узнаю, потому что она одежку сбрасывает и хочет ко мне под шкуры залезть. Жамах электрический фонарь зажигает и такой ей РАЗНОС устраивает… Степнячка — в слезы. У них это так громко выходит — с подвываниями. Что, мол, никому она не нужна, все ее гонят, на улице дождь, ветер, а утром Жамах первая ее бить будет, а она ни в чем не виновата, что у всех уже есть женщины.
— Не ругайся на нее, — прошу я. — Она замерзла.
— Не ругаться? Да они все теперь так и лезут под бок к чужим мужчинам. Хотят, чтоб их забрали как Папу.
Мы так шумим, что просыпается Кочупа. Он молча подходит, молча берет степнячку за волосы, молча отводит к себе на шкуры и молча, но энергично согревает. Мужчины чубаров суровы и немногословны.
Между взвизгиваниями, повеселевшая степнячка жалуется ему на жизнь. Но теперь уже без слез, а как бы даже хвастается. Да еще на языке степняков. Не знаю, понял ли Кочупа хоть слово.
— Это — молоко?
— Сгущенное и с сахаром.
— Молоко не такое…
— А какое? Я уже не помню, когда мамкину титьку сосал.
Жамах ухмыляется весело, достает легкий прозрачный стаканчик, оголяет левую титьку и сцеживает молоко в стакан. Потом так же из правой. Как сказала бы Ксапа, немая сцена. Я первый из охотников догадываюсь рот закрыть. Сергей раздает охотникам стаканчики, и Жамах разливает по ним молоко. Каждому достается по капельке, больше по стенкам размазалось. Но охотники долго пробуют на вкус, сравнивают со сгущенкой и делятся впечатлениями.
— Где же вы столько молока берете?
— Мы коров доим, — Сергей роется в ящике, находит банку мясной тушонки и показывает на картинке корову. — У коров молока много. Жамах стаканчик не смогла наполнить, а корова за один раз вон тот котел наполнит.
Охотники скептически косятся на котел у костра.
— Ты гонишь. За один раз не наполнит, — подает голос Вадим. — Только за два.
— А что такое сахар?
— Сахар — вот! — Сергей открывает синюю картонную коробку, кидает один белый кубик в рот, а коробку протягивает чубарам. Жамах первая берет кубик и, по примеру Сергея, сует в рот.
— Я такое в больнице ела. Его в воду кладут. Чай называется.
Охотники разбирают кусочки сахара. На лицах появляются улыбки. Я тем временем вскрываю ножом консервную банку. Думал, там мясо будет, но оказалось — сосиски. Точно такие, как на банке нарисованы. Мог бы сам догадаться. Вадим берет у меня две штуки, кладет на кусок хлеба и откусывает.
— Это называется бутерброд, — объясняет он, запивая из котелка горячей водой, в которой разболтал четверть банки сгущенного молока. — Не очень вкусно, но зато быстро готовить.
Тут меня дергает за рукав Жук. Я отдаю банку Жамах и отхожу с ним в сторону.
— Кто тебе синяк на лоб поставил?
— Это неважно. Дядя Клык, можно, с нами Чанан полетит? Я ей обещал… Попроси Серь'ожу, он тебя послушает.
— Та-ак… А зачем ты ей обещал?
— Ну кто же знал, что она так здорово драться умеет? Ну, лопухнулся я. У нас спор был, кто лучший охотник. Кто знал, что какая-то шмакодявка…
— Не ругайся.
— Тете Ксапе можно…
— А тебе — нет! — рявкаю я. — Мал еще! Эта шмакодявка на полголовы выше тебя. Синяк на лбу — она поставила?
— Ну… Да. А я ей нос разбил, но она все равно…
Я задумываюсь. Жуку, конечно, надо шею намылить, как Ксапа говорит. Но он — из наших. Если он слово нарушит, всем нам позор.
— Идем к Сергею.
Сергей выслушивает нас очень внимательно, зовет Платона и остальных.
— Почему бы и нет? — говорит Вадим. — Культурные связи, дружеские отношения — это в русле политики, проводимой Оксаной. Надо только с ее родителями обсудить.
Зовем Жамах.
— Все только рады будут, если она совсем не вернется, — говорит Жамах, выслушав нас.
— Господа, не делаем ли мы ошибку? — усмехается Платон. — Жук, зови свое чудо. Жамах, все-таки, предупреди совет матерей.
Чудо прибегает моментально, стоит только Жуку свистнуть и махнуть рукой. Слегка напуганное, шмыгающее носом, взъерошенное, но готовое дать отпор любому. И, конечно, вся при оружии. Охотники с собой столько не носят.
— Жамах, переведи, — просит Платон. — Слушай меня внимательно. Ты в нашем обществе будешь самая младшая. Поэтому должна слушаться всех. Если кто-то скажет, что ты его не слушаешься, моментом на вертолет — и назад.
— Я охотница, — сердито заявляет чудо.
— Это здесь ты охотница. А у нас будешь Жука слушаться. Жук, ты за нее отвечаешь. Слушай дальше, Чанан. Пока живешь у нас, будешь учиться языкам вместе с Папой.
— Она степнячка! — возмущается чудо. — А я — охотница!
— Это здесь она была степнячкой. А теперь — женщина Сергея. Над тобой главная. А ты у нас пока никто. Жук, отведи ее к машине, покажи, куда вещи сложить.
А когда они отходят, вполголоса добавляет:
— Сергей, проконтролируй.
Пока летим к Заречным, а потом через перевал, Чанан ведет себя смирно. («Это ненадолго», — улыбается Мудр.) Так сложилось, что говорить она может только с Жамах и Папой-Бэмби. Но Жамах ее сразу шуганула, а Бэмби сидит рядом с Сергеем в кабине пилотов. Куда, как объяснила Жамах, заходить нельзя. Вот Чанан и просидела весь полет прижавшись носом и ладошками к стеклу иллюминатора.
Когда садимся у Заречных, из белого вертолета к нам заходит Платон и сообщает, что Ксапа пошла на поправку. После второй операции уже пришла в себя и говорила с врачами. О чем говорила — не знает. Чудики — они чудики и есть. Главного не спросил.
А когда мы проходим перевал, видим на посадочной площадке красную авиетку.