- Вы с ней очень похожи. Я сперва подумал, что увидел ее. Злые шутки разума. Но у тебя глаза другие.
- У нее были карие. - Антон кивнул. - Я ее почти не помню. Ты можешь мне о ней рассказать?
Он перевернул мясо и заговорил:
- Не сказал бы, что мы были друзьями. Разные компании, она больше с девчонками, я, ясное дело с пацанами. Но ее сложно было не заметить. Яркая, улыбчивая. Она всегда могла подать руку помощи и младшему и старшему. Даже однажды организовала массовую помощь пенсионерам соседних домов. Я тоже участвовал, разносил продукты, одежду, а она руководила. Смеялась она звонко, все оборачивались.
- А что она любила?
- Конфеты, наверное. Все девочки любят конфеты. Знаю, что любила фиалки. Они с девчонками часто в школу притаскивали всякие горшочки и менялись, а у Наташи самая большая коллекция была. - Сказал он и я вспомнила!
Вспомнила целый садик на подоконнике! Разноцветные цветочки так красиво украшали комнату, и даже представилась Наташа, которая мурлыкая песенку себе под нос, поливала их из зелёной маленькой лейки.
Они исчезли в одни момент, из дома, из памяти. Наверное Ба убрала из как воспоминание, чтобы не рвало душу по утерянной девушке.
- А ещё у нее кулон был. В виде кита. Маленький такой, с синим камушком. Бижутерия, но она его носила не снимая.
- Это папа ей привез. Перед тем как исчезнуть. Она с ним не расставалась. И похоронили с ним же.
Снимая мясо на доску, Антон убрал сковороду с конфорки и подошел ко мне, вставая между разведенных ног:
- Я видел тебя тогда, горе твое видел. Мне в память врезалось монолитом. Поэтому да, права ты Ксюша, все у нас не правильно. Но мне кажется, не может судьба просто так нас лбами сталкивать. Не может, просто невозможно. - Прижался лбом к моему лбу и закрыл глаза. - Я до сих пор ту девочку в тебе вижу. Я надеялся, верил, что ты её выплакала, но вижу, что нет. Если хочешь, мне поплачь, я рядом буду. Тогда был, но не мог помочь, сейчас это в моих силах.
- Я так по ней скучаю-ю-ю-ю. - Проревела ему в лицо, роняя крупные горькие слезы. - И по Ба. Я одна в целом мире, Антон, одна. У меня никого не осталось. Никого-о-о...
- Не одна. Я рядом. Надолго ли, решим. Сейчас рядом.
Обнял, утыкая лицом в голую грудь, позволяя выплакаться, поделиться с кем-то своим горем, болью, что много лет носила с собой как набитый камнями рюкзак. Беззвучно дрожала, сжатыми пальцами щупая его кожу, не веря, что кто-то рядом, кто-то! А не беззвучная тишина.
Сколько моей боли видела эта квартира и ни разу ничьи глаза. Кроме его. Тогда, на кладбище.
Дыхание сбилось почти сразу, комом встал в горле спазм, мешая вдохнуть, вобрать в себя воздух, пропитанный солью слез.
Он ничего не сказал, только оторвал от себя, рванув в коридор и возвращаясь обратно с ингалятором. Подставив его к моим губам, позволил накрыть его ладони своими и, нажимая на баллон, повторял:
- Дыши, Рыбка. Дыши, моя маленькая. Я с тобой.
Глава 17
Унес ее в кровать, позволив вытирать слезы о мою руку, и только когда уснула, тихо, дергано, перевел дух. Плачет она, а душа в клочья у меня рассыпается. Выплакала, выкричала, и уснула, кроха.
Зимнее солнце уже село, и комната погрузилась бы во мрак, если бы не гирлянда под полотком, которая в своем собственном ритме мигала, то совершенно затухая, то задорно вспыхивая.
Укрыл ее одеялом, прижимая к себе и уткнувшись в волосы носом, размышлял о том, как она жила. Видел картинки, как одиноко бродит по квартире из угла в угол, не в силах найти место, как заламывает руки и сидя на коленях, утирает горькие слезы. Так было. Я не сомневался, и жгучее желание не позволить этому повториться горело в груди.
Не смогу.
Я ей, по сути, всем обязан. Тем, что в голове тогда появилось, тем, что по жизни достиг, и сейчас, вернувшись к ней, уже повзрослевшей, я будто у судьбы выиграл в карты. Она мой приз, смысл, к которому я шел так долго.
Смял ее неосознанно, опасаясь, что проснется, но она только всхлипнула и прижалась лбом к моей груди, поджимая к себе руки и утопая в моем захвате. Маленькая моя.
Захотелось с ней все заново. И для себя, трудоголика, лишенного домашнего тепла, и для нее, погрязшей в одиночестве. И вроде весь мир вокруг, а для меня он в крупицу сжался, в маленькую квартирку, где в постели я и она, под теплым пледом и светом гирлянды.
Диван только ее этот…
Согнул ноги в коленях, не в состоянии их вытянуть, упираясь в ручку, и вздохнул, рассматривая фотокарточки, бережно приколотые прямо к обоям.
Рыбки.
Вот Наташино фото. Я даже платье ее это помню, на чьем-то дне рождении было. Смеется, держит в руках бокал с соком и шутливо отмахивается рукой.
Ксюша. В зеленом платьице и очень хмурая, с букетом ромашек на лавочке во дворе. И даже бабушка их, что всегда пугала меня до дрожи, своим слишком разумным взглядом, который подмечал каждую деталь. Это ведь она меня первая с сигаретой поймала. Родителям, правда, ничего не сказала, лишь вздохнула разочаровано.
Не последняя конечно сигарета была, но каждый раз ее лицо перед глазами вставало и этот расстроенный взгляд.
Она у них одна была. Про родителей Наташа никогда не говорила, только отшучивалась и уходила. Все думали, что они пропали. Просто исчезли, в одно прекрасное утро, собрав чемоданы и переступив порог. На деле же, они их просто бросили, оставив на престарелую тогда уже мать.
Свинство.
Предательство и потери – вот и вся жизнь Ксюшина. Не удивительно, что она в хорошее верить не хочет. Может даже не может. Сказки для нее только в детских книгах существуют.
«Давай не будем портить сказку обещаниями»
Для нее это впервые, и она просто трусит.
Думает, наверное, что переболела бы, отпустила, пережила, а мне кажется, в конец бы рассыпалась, уйди я сейчас. Сломалась бы, решив, что самое лучшее в ее жизни уже произошло.
Рыкнул, сжав челюсть до скрипа.
Невыносимо было думать, что она может исчезнуть, пропасть, растворится в суете дней. Это какой-то пиздец.
Потер лоб ладонью, стряхивая с глаз мерзкое липкое чувство, что беспощадной мразью прилипло к коже. Ее не станет. У меня не осталось сомнений, что она сломается, сдастся.
Посмотрел на спящее личико и задышал чаще.
Не могу. Не могу, рвет изнутри! Как будто закипел и сейчас рвану!
Моя! Не допущу, не позволю! Спасу и в объятиях задушу, все, чтобы она осталась со мной.
Будто слыша мои мысли, Ксюша слабенько заскулила и захныкала, заметавшись на постели.
- Отпусти! Отпусти меня! Нет! – Сел, не понимая, что я сделал. Или не я? – Нееет! Ты ее не тронешь! – Закричала так громко, что сама проснулась и резко села, обнимая себя руками и вновь заплакав.
- Ксюш. Ксюша, что тебе приснилось? – Обнял и она ответила, буквально бросившись в мои объятия, вздрагивая и сжимая плечи пальчиками так бешено, что у меня вновь заныла печенка.
- Он! Он мне снился!
- Кто? - Вытекла из моих рук и со стоном упала на подушку, сглатывая колючий, судя по всему, ком:
- Андрей.
Кулаки сами собой сжались, услышав из ее уст чужое имя, но пыл остудил контекст. Она кричала, значит что-то плохое, страшное. Лоб блестел, покрытый испариной, но холодный, прямо ледяной.
- Это он… Из-за него Наташа умерла?
Несколько секунд пытался въехать, причем здесь Наташа и какой-то Андрей, а осознав, взбесился.
Андрей Бояров.
Тот самый мажор, сынок богатого папочки, который даже учился в закрытой школе. Его редко во дворе видели, но летом, он возвращался и отрывался на полную. Собирал в кучу всех кого хоть немного знал и закатывал тусовки в огромной квартире единственного на районе коттеджа, пока родители улетали на моря.
Напивался как свинья, употребляя все что возможно, и не выходил из этого коматоза по нескольку недель. Сменялись люди, приходили совершенно посторонние, пили его алкоголь, ели его еду, но ему срать было. Выродок. С ним постоянно терлись какие-то левые ребята, кто-то из нашего двора и откровенные наркоманы, которые ждали лета как манны небесной, чтобы затусить у Андрюши на хате и сторчаться к херам.
У него не было тормозов. Они слетали окончательно уже после третьего-четвертого дня загула, и отсутствовали вплоть до возвращения родителей, которые прокапывали сыночка и отправляли обратно в закрытую школу только для элиты.
К этому привыкли. С этим ничего нельзя было сделать. Папа всегда откупал сыночка, расталкивая взятки по карманам всех отделов милиции, чтобы его ребенка не трогали.
Наташа никогда там не была. Ни разу.
Никто точно не знает, где они встретились, но закончилось все тем, что Наташи не стало, осталось лишь крохотное письмо. Его передавали из уст в уста. Я запомнил дословно.
Глава 18
«Передайте Ксюше, что я всегда буду рядом. И пусть сейчас я совершу этот поступок, пусть помнит, что я всегда с ней»
Ни слова больше.
Это потом, угашенный мажор трепал языком налево и направо разбалтывая подробности того, что произошло. Он изнасиловал ее, зверски. Смеялся что целка и в упоротых соплях, гордо сообщал что обкончал с головы до ног.
«Во все дырки!»
Вскрытие показало, что девушка забеременела. И видимо Наташа на тот момент, уже об этом знала.
Не хотел думать, почему она совершила подобное, но краем мыслей понимал – не хотела стать обузой, не хотела рожать от насильника, не хотела жить с этими воспоминаниями. И убила себя. Встала на табуретку и, накинув петлю, просунула в нее голову.
Разбирательства были недолгими.
Весь город гудел от этой истории, все просили правосудия и даже готовы были на самосуд, но Бояров, науськанный отцом, все отрицал. И свою вину за самоубийство, и факт изнасилования и даже признался, что якобы врал всем, рассказывая подробности. ДНК тогда не делали, прямых доказательств не было, только поруганная девичья честь, которую никому не приписали.
Папаша раскидал взятки, списал сынка как недееспособного дурочка и, отправив в дурку, благополучно продал недвижимость и покинул стоявший на ушах город. На костре же гореть не хотелось.