Валентина разбрасывала распоряжения:
– Миша, не смотри в камеру! Все должно выглядеть естественно. Кристина, улыбайся и делай вид, что слушаешь папу. Сынок, дай я тебя приобниму. А теперь – вон к тем развалинам.
Ее веер так мельтешил перед камерой, что Илья захотел вырвать его. Вялые мочки ушей оттягивали тяжелые бриллианты – это с хлопковым-то сарафаном в цветочек и сандалиями! Перед его глазами словно возникла тончайшая пленка – узкие темные Ларисины глаза смотрели строго, не позволяя смеяться над женщиной, обделенной хорошим вкусом. Ей самой не доводилось попасть впросак…
Илья попытался припомнить, какие серьги носит Кира, и не смог. Кажется, никаких… Или? Ему вдруг стало не по себе: никак не удавалось представить ее лицо. Оно ускользало, размывалось, точно было нарисовано на холсте, который невидимый художник пытался очистить в эту минуту. А вот Ларисино, хоть и виделось слегка прозрачным, было прорисовано четко – Илья различал каждую морщинку…
«Зачем я втянул ее в свою жизнь?» – подумал он о Кире, продолжая отстреливать кадры счастливого семейства, отец которого становился все более апатичным и взмокшим. Он не был толстым, но все в его теле казалось каким-то рыхлым, и это объясняло, зачем ему понадобилась жена-воин. Рассматривая острые темные скулы через объектив, Илья пытался понять – разве такая, более чем самостоятельная женщина больше подошла бы ему, чем мягкая, податливая Кира? Правда, сегодня она вдруг заявила о своих желаниях, и это рассердило его… Он на мгновение зажмурился: «Валентина – это другая крайность. Такого я тем более не хочу. И никому не пожелаю…»
– Не отставайте! – зычно позвала Валентина, выглянув из-за античного угла.
– Я в двух шагах…
– Лучше не спорьте, – негромко заметил Михаил, поравнявшись с ним. – Целее будете.
Илья процедил сквозь зубы:
– Ваш девиз? Не тяжко так жить?
– Да что вы? – удивился тот. – Это ж так удобно… Никакой ответственности. Она все решает сама. Даже пахать меня не гонит… Ей же в кайф то, что она зарабатывает больше меня.
– А вам?
– А я люблю собак. – Он улыбнулся так открыто, что Илья неожиданно увидел, какое у него доброе лицо. – Она позволяет мне содержать при доме небольшой приют… У меня семь дворняг. Чудесных! Они меня любят, понимаете? Безо всяких условий.
– Кажется, да, понимаю.
– У вас есть собака?
– Нет. – Впервые Илья пожалел об этом. – Думаете, стоит завести?
Из-за угла опять высунулось свирепое узкое лицо:
– Вы там передохли, что ли?!
– И вы еще спрашиваете? – прошептал Михаил, подталкивая Илью.
«Не нужна мне собака. – Он опять представил сидящую у его ног Киру. – Я хочу, чтобы меня любила женщина. Или… не любил никто».
– С кем же ваши собаки сейчас? – спросил Илья, пытаясь не отставать от широко вышагивающей впереди Валентины.
Она была похожа на завоевательницу. Казалось, она замеряет шагами площадь, чтобы соорудить на отвоеванной территории памятник самой себе.
Михаил пробормотал:
– Ох, не травите душу… С ними осталась ее сестра.
– Боитесь, что недосмотрит? – предположил Илья.
И увидел серьезные, полные страдания глаза.
– Нет, что вы! Я боюсь, что они к ней привяжутся…
«Почему я здесь?»
Этот вопрос застал его врасплох на пустом берегу. Чернильное море купало светящиеся штрихи – отражения звезд, растекшиеся в мелких волнах, наперебой рассказывающих немудреные новости дня. Илья слушал их, не замечая, что улыбается, как обычно любящие родители внимают лепету малышей.
«Я здесь потому, что люблю… Это море, это небо. Я люблю это место на земном шаре. И может быть, больше не люблю ничего…» Хоть Илья не добавил «и никого…», но поймал себя на том, что это признание сверкнуло в сознании молнией. И не погасло… Застряло где-то в памяти, высветив его человеческую непригодность.
В каменную нишу меж двух доползших до воды скал никто не заглядывал, уединение не могло быть нарушено. И от этого Илья испытывал особое умиротворение, точно вернулся в колыбель, из которой, казалось бы, давно вырос, а она всякий раз оказывалась ему впору.
Здесь не было места никому другому, хотя сюда свободно вместилось бы человек десять. Но Илья ни разу никого не приводил сюда и ни с кем не столкнулся тут за всю жизнь, потому и считал себя владельцем этого клочка суши. Его не интересовали учения об энергиях, источники которых адепты готовы были найти где угодно. И все же на этом берегу Илья ощущал особую благодать. Он возвращался в город, чувствуя прилив сил – веселых и немного буйных.
Но сейчас его не тянуло вернуться, и от этого было не по себе, ведь Илья любил и свой дом тоже. Вопрос всегда оборачивался единственным ответом, который был неприятен ему… И все же с каждым днем необходимость признать эту правду становилась все более явственной: «Я поторопился». Схватился за Киру, как за спасательный круг, а теперь начал им тяготиться.
Нужно было пожить одному. Насладиться собственным обществом. Понять – в тягость ему это или в радость. А он поспешил впустить в свою жизнь человека, которого почти не знал. Теперь же, узнавая, все более отдалялся от него и замыкался.
Подняв за шиворот, он погнал себя к дому. Ветер, внезапно проснувшийся с наступлением вечера, попытался его удержать, но Илья корил себя за то, что опять так задержался и не отвечал на Кирины звонки и сообщения. Ей было скучно одной, хотя с его приходом не становилось веселее… Илья подозревал: она и сама уже понимала это.
Та тягостная меланхолия, к которой он всегда был склонен, недавно вернулась и подавила его настолько, что не хотелось просыпаться по утрам. Но Кира приносила в постель чашечку кофе, и приходилось открывать глаза. То лицо, которое Илья видел перед собой, нравилось ему… И Кира по-прежнему вызывала в нем желание. Но он предпочел бы, чтоб она уходила после того, как они предадутся любви, и возвращалась по звонку, а не как к себе домой.
Эти желания казались ему омерзительными, и уж конечно, Илья не высказывал их Кире. Они копились в нем и окаменевали, спрессовываясь. Он таскал эту тяжесть в себе и ощущал, как стремительно он стареет – такова плата за жизнь с нелюбимым человеком.
Остановившись у калитки своего дома, Илья взглянул на окна второго этажа: в спальне горел свет. Кира ждала его. Может быть, приготовила сюрприз, чем-нибудь украсив свое тело… Впрочем, прекраснее всего оно было в естественной наготе.
Внезапно к горлу подкатила тошнота, и он не успел подавить ее. Илью вырвало прямо на газон, как подвыпившего отдыхающего. Он с отвращением сплюнул и вытерся влажной салфеткой. Закинул в рот подушечку жвачки, поморщившись, сглотнул слюну. «Да что со мной происходит?!»
– Перебрал, Илюха?
Не узнав голос, он обернулся. Сосед по улице был его бывшим одноклассником, но Илья не сразу вспомнил его имя. В школе они не общались и вместе домой не ходили. Правда, их матери время от времени останавливались поболтать…
– Есть малость, – холодно отозвался Илья. – Чего ты тут вынюхиваешь?
– Очень мне надо. Я с работы иду, – буркнул сосед и насупился.
«Валерка, – вдруг всплыло в памяти. – Как же его… Тищенко?»
– Долго работаешь, – заметил Илья мягче.
– Так девчонок же кормить надо… Кто, кроме папки, в клювике принесет?
Он хохотнул, довольный своей шуткой.
– И сколько их у тебя? Девчонок…
– Трое. Жена и две дочки. Ты не в курсе, что ли? А твоя, говорят…
– Да.
Бросив взгляд на светящееся окно спальни, Валерка опять ухмыльнулся:
– Свято место пусто не бывает, ага?
– Вроде того…
– Я ее видел, – доверительно сообщил сосед. – Красивая.
– Красивая, – согласился Илья. – Я пойду. Она ждет…
И, конечно же, он не ошибся: Кира ждала. И с ужином, и с ласками.
Потом Илья опять уселся за компьютер – нужно было срочно обработать отснятые фотографии. А Кира устроилась с ним рядом на полу и раскладывала тканевые аппликации для новой ширмы, которую они придумали с Ларисой.
Время от времени Илья поглядывал, как она склоняется то вправо, то влево, точно дерево на ветру, и мысль, что Кира больше относится к миру природы, чем к роду людскому, овладела им. Недаром она любила просто сидеть на траве, обычно прижавшись плечом к стволу персика или инжира, и слушала их голоса. Илья не удивился бы, если б оказалось, что она понимает их.
И в доме Кира все время устраивалась, как домашний питомец: спала, свернувшись клубком, усаживалась обязательно на полу…
– Почему ты все время сидишь у моих ног, как собака? – не выдержал Илья. – И ради бога, не пой ты эту дурацкую песню!
Она вскинула голову:
– Разве я что-то пела? Извини. Это… машинально.
«В этом-то и беда, – подумал он. – Когда она не контролирует себя, из нее так и лезет безвкусица…»
Илья не мог объяснить себе, почему в последние дни в присутствии Киры его одолевает какое-то внутреннее раздражение. Так бывало в детстве, если случались приступы аллергии на амброзию, и он просто не мог найти себе места. Со временем болезнь прошла, а сейчас вдруг напомнила о себе. На что возникла реакция? На пошлую песенку – из тех, что становятся хитами? Или на саму Киру?
Нет, это ничуть не ужаснуло его. То, что в человеческих отношениях бывают периоды не просто охлаждения, а лютой ненависти, вскоре вскипающей страстью, ему давно было известно. Сколько раз Илье хотелось задушить Мусю, порвать ее на клочки, и каждый раз это приводило обоих в постель…
Только сейчас никакого накала не было, а протест нарастал – на пустом месте. Илья понимал: злиться не на что, все сложилось так, как ему хотелось. Это и не давало покоя.
Назло себе он произнес полностью противоположное тому, чего хотел на самом деле:
– Ты проводишь там слишком много времени.
Не поверив своим ушам, Кира переспросила, и он повторил. Она напомнила очевидное:
– Но я же работаю.
Не отрывая взгляда от дисплея, на котором возникали незнакомые лица, снятые им, Илья спросил: