жит ли? Аспирин Илья с утра уже выпил, после того, как с полчаса провисел над унитазом. И, похоже, организм начинал оживать… По крайней мере, прогулка вряд ли сильно ему навредит.
И он решился:
– А пойдем! Ты предупредишь Антона?
– Зачем? Он знает, что я с тобой. Позвонит, если что-то понадобится.
По его спине прошел озноб. Что это значит – «я с тобой»? Прозвучало как-то двусмысленно… Или она даже не заметила этого?
Почти не замечая, куда идет, он двинулся за Ларисой, легко шагавшей по улице, убегающей вниз. Мелкие тени мелькали на ее лице, губы произносили какие-то слова, но Илья упорно повторял про себя: «Я с тобой».
Они могли звучать дружески… Наверняка с этой интонацией Лариса их и произнесла… Чем они так заворожили его? Эти легкие взмахи маленьких рук, рисующие в воздухе картинки того времени, когда Ильи еще не было на свете. Но это не отталкивало, а, напротив, пленяло его своей тайной. Ему хотелось проникнуть в прошлое, когда Лариса была девчонкой в ситцевом сарафанчике, безжалостно загорелой, как все местные, угловатой и стеснительной.
Сейчас на ней была длинная светлая с едва заметным розовым оттенком юбка, довольно широкая, и матроска с длинными рукавами. Сочетание казалось немыслимым, но ей такой наряд удивительно шел. Илья сказал об этом, и Ларисино лицо просияло.
Но заговорила она о другом:
– Видишь тот платан? За ним стояла наша школа. Очень старая, ее давно снесли. За этим деревом мы прятались, когда сбегали с уроков.
Илья вдруг поймал себя на том, что отчетливо видит в этой утонченной женщине и ту самую девчонку и девушку со смешной прической – девушку, которой дядя представил его, десятилетнего. Разве тот мальчишка, каким он себя помнил, не влюбился в Ларису еще тогда? Почему заставил себя забыть об этом? Заслонил ее хрупкую фигурку сочным Мусиным телом…
«Она всегда была чужой женой, – вспомнил он. – Не просто чужой – дядиной. А он казался хорошим мужиком… Да и кем я был тогда? Ребенком. Она мне ссадины на коленях мазала, я помню».
Ему вдруг мучительно захотелось подхватить Ларису на руки и прижать, но очень нежно, чтобы не причинить боли или неудобства. Илья прислушался к себе: ни страха, ни недоумения не возникло… Внутри было тепло и спокойно, словно ему наконец удалось найти свое место в мире. И оно было рядом с этой женщиной.
«Десять лет? – подумал Илья о возрастной разнице между ними. – Она подарит мне целых десять лет жизни, которой я не знал. Разрисует в деталях. Это же… великолепно, черт возьми! Невероятно прекрасно!»
Он поймал ее руку, продолжавшую украшать воздух письменами:
– Погоди… Есть одно место, о котором даже ты не знаешь.
– Правда? Уже интересно.
– Я никому его не показывал.
Быстро взглянув ему прямо в глаза, она опустила ресницы и прикусила губу. Илья ощутил, как горячеет ее рука в его ладони.
– Звучит многообещающе…
– Нет, – сказал он. – Я не хочу ничего обещать. Пусть будет то… что будет.
Странно, что ему приснились все улочки и дворики, которыми Лариса водила его. И хотя почти в каждом Илья раньше бывал, рядом с ней он увидел их другими глазами – женскими. Начал замечать кошек, грациозно свешивавшихся с каждой крыши… Переплетения виноградных вьюнков, которые тянулись от одного дома, похожего на курятник, к другому… Пышные кусты роз – Лариса приостанавливалась у каждого и втягивала аромат.
Грубая каменная лепка старых заборов стала казаться древними письменами тавров, в которых сокрыты легенды о любви. Хотя умом Илья понимал, что этим постройкам всего-то несколько десятков лет, поток воображения нес их по городу, и фантазии, не имевшие ничего общего с реальностью, возникали сами собой.
– Почему мы никогда не гуляли с тобой раньше? – спросил он, проводив Ларису к порогу ее дома.
Ночные цикады пели так громко, что едва не заглушили его голос. Но Лариса расслышала и улыбнулась, легонько сжав его локоть:
– Ты же понимаешь почему.
– Да, Муська потом устроила бы нам…
– Кира – более вменяемый человек.
У него дернулось все лицо.
– Кира… Она еще здесь?
Убрав руку, Лариса оглянулась на темные окна музея, над крышей которого зависла ослепительная долька луны:
– Не думаю. Уже поздно. Почему ты не встречаешь ее по вечерам? Она может заблудиться. Она-то плохо знает наш город.
«Наш город, – повторил Илья про себя. – Кира – чужая ему… А мне?»
– С ней ничего не случится. Прожила ведь она тут месяц – или сколько? – до нашего знакомства.
– Но теперь у нее есть ты.
– Не уверен…
Ее улыбка погасла.
– Что это значит?
– Я – не у нее. Я сам по себе. И она тоже.
– Прости за прямоту, – не сразу отозвалась Лариса, – но ты считаешь, это естественным – жить с женщиной и при этом считать себя свободным человеком?
Он удивился:
– Но мы ведь не женаты!
Ее легкий смех заставил его смутиться:
– Вот итог любых разговоров о свободе! Все решает, оказывается, штамп в паспорте.
Одними пальцами коснувшись плеча, Лариса чуть подтолкнула его:
– Беги к ней. Думаю, Кире все равно – женаты вы или нет. Она любит тебя.
– Не уверен, – повторил он. – По-моему, она просто не умеет любить. Она очень многого не умеет. Вот у тебя все получается превосходно!
– Я старше ее на целое поколение, – напомнила Лариса сдержанно. – В любом случае Кира кажется мне редкой девушкой. В ней есть цельность.
Не успев испугаться того, что делает, Илья ладонью зажал ей рот:
– Не говори о ней. Такой хороший вечер был.
Мотнув головой, Лариса вывернулась. Глаза ее сверкнули.
– Не делай так больше.
Он всполошился:
– Прости! Правда, прости… Что на меня нашло? Я знаю, ты не из тех женщин, с которыми можно так.
– Ни с кем нельзя так. Пока ты это не усвоишь, будешь пребывать в заблуждении, что тебе встречаются не те женщины.
Она отчеканила это так жестко, что Илья почувствовал себя провинившимся учеником. И неожиданно такая роль ему понравилась. Никто никогда не пытался наставлять его, даже родители избегали воспитательных моментов, точно стеснялись.
– Думаешь, дело во мне?
– Уверена. Кира, конечно, грубовато выразилась, но очень близко к сути…
– Насчет моего чертова эгоизма?
– Да. Перестань считать себя центром вселенной, и тебе самому станет легче жить. Тебе никто ничего не должен. Время от времени хорошо бы каждому повторять это…
– Ты так делаешь? – хмыкнул Илья.
– Постоянно. И чувствую себя вполне счастливой.
– Тебя не… донимает одиночество?
Лариса ответила уклончиво:
– Я практически не бываю одна.
– Ты понимаешь, о чем я…
– И я о том же. Одиночество – это всего лишь самоощущение. Один человек страдает от него, другой – наслаждается им. А ты что испытывал, пока жил один?
Припомнив, Илья проговорил, медленно подбирая слова:
– Когда они все уехали… я точно завис в межвременье. Я, конечно, работал, что-то смотрел, с кем-то общался. Но будто постоянно ждал. Сам не знаю чего…
– Ты дождался.
– Пока нет. Я по-прежнему жду.
Помолчав, Лариса вздохнула:
– Довольно обидно быть проходным вариантом… Мне жаль девочку.
– Она не страдает, – буркнул он. – Знаешь, если играть в ассоциации, Кира – это водоросль.
– О господи! – у Ларисы вырвался смешок. – Почему?!
– Она обовьется вокруг тебя и утянет в пучину. Такая гибкая и… холодная. С этими глазами-омутами.
– «Играет, плещется волною, хохочет, плачет, как дитя…»
– Вот-вот. В ней есть какая-то недоразвитость. Что-то детское.
– Иногда то же самое я думаю о себе…
Он удивился:
– Нет! Ты – настоящая женщина. Лучшая из них.
Сейчас, когда они стояли так близко, ему были отчетливо видны сухие морщинки возле миндалевидных карих глаз и около едва тронутого помадой рта. Она никогда не скрывала, сколько ей лет, и не пыталась насильно вогнать юность под кожу, и это казалось Илье восхитительным.
– Ох, – рассмеялась она, – давно я такого не слышала. Надеюсь, ты понимаешь, что Кира вполне может услышать нечто подобное от другого мужчины?
– Кира?
– Да что с тобой?! – Лариса потрясла его за плечи. – Ты притворяешься или вправду не видишь, как она хороша собой? Да всем хороша! Добрая, милая девушка. Не избалованная, сердечная. Даже наш сосед-ворчун сразу ее оценил, теперь каждый день захаживает на чай… Зачем ты вообще… начал с ней отношения, если она так уж тебя не устраивает.
Илья покаянно вздохнул:
– Сам не понимаю. Я будто проснулся сейчас, а она – рядом. И я не могу вспомнить, откуда она взялась.
– Очень хитро…
– Ты меня презираешь?
– Это ты одержим презрением! Помнишь, как сказал Моруа? «Людям свойственно презирать то, что идет к ним в руки, и цепляться за то, что ускользает».
– Умно…
Внезапно приблизив лицо, Лариса прошептала, цепляя его испытующим взглядом:
– А если она ускользнет от тебя?
– Не поверишь, – отозвался он тоже шепотом, – я буду только рад…
Илья не лукавил. Каждый вечер, подходя к дому, он с надеждой глядел на окна, но до сих пор хотя бы в одном из них горел свет. Кира еще не устала ждать его. Отказывалась признавать очевидное: они оба ошиблись, ухватившись друг за друга. Каждый увидел перед собой канат, способный вытащить к свету, а получил петлю с камнем на шею.
Впрочем, был момент, когда ему показалось, что Кира – та самая… В тот единственный вечер что-то снизошло на нее, и она хвалила его фотографии так вдохновенно – Илья аж забывал дышать от восторга. Если б она продолжала в том же духе, возможно, он был бы вполне счастлив в объятиях водоросли… Но больше Кира ни разу не произносила таких речей и все чаще отмалчивалась. Не мог же он напрашиваться на похвалу!
Лариса тоже не хвалила его. Но от нее Илья почему-то готов был принять укоризну, даже хотел ее. Это было необъяснимо… Он не сомневался: дело совсем не в возрасте. И не в том, насколько она умнее… Хотя и это добавляло штрихов к ее образу, как и каждая прочитанная ею книга, от которых он отказался. В детстве ему казалось, что Лариса шагнула со страниц какого-то европейского романа – в его окружении не было никого похожего на нее. В голове не укладывалось, как эта изящная женщина готовила обеды, стирала белье, занималась с сыном, а потом еще и поставила его на ноги после ампутации…