эту страну и разделить с израильтянами «общую» национальную культуру. Тем из них, кто настроен просионистски, чрезвычайно удобно оставаться гражданами своих национальных государств, продолжать участвовать в их жизни и пользоваться долей их богатств и в то же время, с поистине ненасытной страстью к недвижимости, требовать реализации исторических прав на «землю праотцев», принадлежащую им во веки веков.
Вместе с тем я считаю необходимым подчеркнуть — во избежание неприятных недопониманий — следующее: а) я никогда не подвергал сомнению право нынешних евреев-израильтян жить в демократическом государстве Израиль, открытом и инклюзивном, принадлежащем всем его гражданам; б) я никогда не оспаривал существование длительного и глубокого религиозного тяготения людей, исповедующих иудаизм, к Сиону, точнее — к своему Святому городу. Необходимо подчеркнуть: между этими аксиомами нет никакой причинной или морально обязывающей связи.
Во-первых, насколько я вообще могу судить, моя политическая концепция всегда была и остается прагматической и реалистической. Даже если мы обязаны исправить множество вещей, совершившихся в прошлом, даже если категорический моральный императив вынуждает нас признать и осознать катастрофы и страшные ущербы, причиненные другим людям, а также взять на себя ответственность за них и заплатить в будущем высокую цену тем, кого мы превратили в беженцев, следует твердо осознать, что невозможно повернуть время вспять без того, чтобы не породить новые ужасные трагедии. Сионистское поселенчество создало в регионе не только колониальную элиту эксплуататоров; результатом сионистской активности стало создание нового общества и новой культуры, более того, нового местного народа, об искоренении которых не может быть и речи. Любая попытка оспорить право на существование израильского государства, основанного на гражданском и политическом равенстве всех его граждан (безразлично, идущая от радикально настроенных мусульман, считающих, что Израиль должен быть стерт с лица земли, или от сионистов, с упрямой слепотой усматривающих в нем государство евреев всего мира и их одних), не только извращенный моральный анахронизм, но и надежный рецепт новой региональной катастрофы.
Во-вторых, если политика — это мир болезненных компромиссов, историческое исследование обязано, насколько это возможно, компромиссов избегать. Избегать решительно! Разумеется, я всегда исходил из того, что духовное стремление к святой, «обетованной богом земле» является одним из центральных элементов, определяющих существование иудейских религиозных общин; без его учета невозможно даже минимальное понимание их культуры. Однако сильнейшая тоска по Небесному Иерусалиму, распространенная среди униженных и угнетенных религиозных меньшинств, была в основном метафизической мечтой об избавлении, а не тоской по камням и ландшафтам. Кроме того, следует ясно понимать, что религиозное — иудейское, христианское или мусульманское — тяготение к сакральному центру ни в коем случае не может считаться источником современных имущественных прав на этот центр — или даже на какую-либо его часть.
Несмотря на несомненную, присущую каждой эпохе специфику, принцип остается прежним: у крестоносцев не было никакого «исторического права» на владение Святой землей, несмотря на сильнейшую религиозную связь с ней, длительное владение ею и реки крови, которые они пролили ради нее. Аналогично, темплеры, германские граждане, говорившие на одном из южнонемецких диалектов, назвавшие себя в XIX веке новым избранным народом, которому суждено унаследовать Обетованную землю, также не имели на это никакого «исторического» права[51]. Даже христианские паломники, во множестве прибывавшие в Палестину в XIX веке и страстно привязавшиеся к ней, по большей части даже не мечтали захватить страну для себя. Сходным образом, десятки тысяч евреев, совершающие в последние годы паломничества к могиле рабби Нахмана из Бреслава (в украинском городе Умань), не утверждают, насколько мне известно, что это место является их собственностью. Кстати сказать, вышеупомянутый рабби Нахман, одна из самых влиятельных фигур в истории хасидизма, совершил паломничество в Сион как раз в то время, когда здесь находился Наполеон Бонапарт, то есть в 1799 году. Он не считал эту землю своим национальным достоянием; для него она была центром, из которого распространяется по миру божественная энергия; поэтому весьма логично, что он тихо вернулся на родину, где и был торжественно похоронен.
Кстати, когда Саймон Шама писал о «памятной связи между землей предков и еврейской традицией», он, как и другие просионистские историки, трактует еврейское традиционное сознание без подобающей серьезности. Он имеет в виду исключительно сионистскую традицию памяти, замешанную на его чрезвычайно личных впечатлениях. Например, во введении к своему небезынтересному сочинению «Ландшафт и память» этот англо-саксонский историк подробно рассказывает о том, как он — ребенок, учившийся в лондонской еврейской школе, — принимал участие в посадке деревьев в Израиле:
«Деревья представлялись нам эмигрантами, леса — нашим собственным стремлением быть „посаженными“ здесь. И хотя мы вполне принимали аксиому, согласно которой сосновый лес намного красивее голого холма, начисто обглоданного выпасенными на нем стадами коз и овец, мы никогда не понимали до конца, для чего нужны все эти деревья. Зато мы отлично понимали другое: что лес — это ландшафт, диаметрально противоположный подвижным песчаным дюнам, голым скалам и красной земле, тянущейся ко всем четырем сторонам света; стало быть, Израиль должен быть именно лесом, стоящим на своих корнях, твердо и гордо»[52].
Забудем на минуту о том, что Шама столь характерным образом игнорирует развалины многочисленных арабских деревень (с оливковыми рощами, апельсиновыми садами и зарослями кактусов, окружавшими их со всех сторон), почти совершенно скрытые посадками Израильского национального фонда. Интереснее другое: Шама прекрасно знает, что леса, ушедшие корнями глубоко в землю, всегда были центральными мотивами романтических национальных идентичностей в Центральной Европе. Игнорирование того факта, что в богатой еврейской традиции лесопосадки никогда не считались «ответом» движущимся «дюнам», весьма типично для сионистской литературы[53].
Как уже отмечалось, многовековые память и тоска действительно существовали в еврейском сознании, однако они никогда не находили выражения в массовой тяге к коллективному овладению территорией национальной родины. «Эрец Исраэль» сионистских и израильских авторов не имеет ничего общего со Святой землей наших настоящих, не мифологических предков, историческое происхождение и жизненные перипетии которых породили культуру восточноевропейского «народа языка идиш». Точь-в-точь как и у евреев Египта, Северной Африки или Плодородного полумесяца, их глубочайшие страхи и печали были направлены к самому драгоценному и священному культовому центру. Этот центр представлялся им столь возвышенным и отделенным от мира[54], что на протяжении сотен лет, с самого момента своего перехода в иудаизм, им и в голову не приходило в нем поселиться. С их точки зрения, по крайней мере с точки зрения высокообразованных раввинов, оставивших после себя письменные труды, бог — а не люди — временно отнял у евреев то, что некогда даровал им, так что, когда он пошлет им мессию, космический порядок вновь переменится. Лишь с приходом избавителя все евреи, живые и мертвые, вернутся в вечный Иерусалим. Большинство из них полагали, что любая попытка приблизить коллективное избавление является преступлением, подлежащим тяжелому наказанию. Стоит отметить, что для многих евреев Святая земля была в основном лишь аллегорией, не несущей реального содержания, духовным измерением, а не конкретной территорией. Реакция раввинистического истеблишмента — безразлично, ультрарелигиозного или либерально-реформистского — на появление сионистского движения ясно об этом свидетельствует[55].
Мы называем «историей» не только мир идей, но и пространственно-временной континуум, в котором они реализуются. Широкие людские массы не оставляли в прошлом письменных следов своей повседневной активности, так что мы знаем совсем немного об особенностях массовых религиозных верований, образов и чувств, определявших их — масс — индивидуальное и коллективное поведение. Вместе с тем действия масс в периоды тяжелых кризисов дают нам возможность хотя бы отчасти понять характер их выборов и предпочтений.
Когда еврейские общины в ходе религиозных преследований изгонялись из мест своего проживания, они не пытались найти убежище в Святой земле. Вместо этого они (как, например, после изгнания из Испании) прилагали все усилия, чтобы найти себе очередное «иноземное» убежище. Когда в Новое время начались более современные и еще более отвратительные преследования, в частности протонациональные погромы в различных регионах Российской империи, преследуемые евреи, на этот раз настроенные несколько более секулярно, с новыми надеждами направились к новым берегам. Лишь микроскопическая их часть, те, кого успела захватить новейшая национальная идеология, изобрели для себя «новую-старую» родину[56] и отправились в Палестину[57].
Примерно то же самое происходило и накануне страшного нацистского геноцида; впрочем, отказ Соединенных Штатов (после принятия антиэмиграционного законодательства в 1924 году — и вплоть до 1948 года) открыть границы для жертв европейской юдофобии сделал возможным «переадресацию» более значительной массы еврейских беженцев на Ближний Восток. Едва ли государство Израиль получило бы шанс возникнуть, если бы не жесткая антиэмиграционная политика американского правительства в этот трагический период.