Америка и остальной мир
Меняющееся окружение
В последние десятилетия двадцатого века окончание «холодной войны», коллапс СССР, переход множества стран к демократической форме правления, а также существенное увеличение международного товарооборота, стремительное развитие транспорта и средств коммуникации радикально изменили внешнее окружение Америки, что имело как минимум три важнейших последствия для американской идентичности.
Во-первых, распад Советского Союза и гибель коммунизма лишили Америку не только конкретного врага, но и — впервые в американской истории — врага «вообще», в противостоянии с которым происходила бы самоидентификация американского народа. На протяжении более чем двухсот лет либерально-демократические принципы «американской веры» являлись ключевым элементом американской идентичности. Как американские, так и европейские исследователи часто указывали на этот элемент как на сущность «американской исключительности». Сегодня же исключительность обернулась универсальностью, а либеральная демократия все шире распространяется по миру, по крайней мере в теории, делаясь единственно возможной легитимной формой правления. С уходом с политической сцены фашизма и коммунизма не осталось иной светской идеологии, способной бросить вызов демократии.
Во-вторых, увеличение международной активности американских деловых, академических и политических кругов, «интернационализация» бизнеса, области массмедиа и сфер деятельности некоммерческих организаций снизили значимость национальной идентичности в глазах представителей элиты, которая ныне все чаще идентифицирует себя и свои интересы с транснациональными, глобалистическими целями и задачами. Как мы видели, часть американской элиты также придает большее значение субнациональным ценностям и идеалам. И транснациональный, и субнациональный подходы, впрочем, не разделяются большинством населения Америки. Можно сказать, что глобализация денационализировала американскую элиту, тогда как население США в массе своей осталось, по всем признакам, настроенным националистически.
В-третьих, уменьшение значимости идеологии привело к возрастанию роли культуры как источника идентичности. Коллективным «ответом» на неуклонно увеличивающееся число «полуселенцев» с двойными лояльностями, двойным гражданством и двойными идентичностями стало увеличение численности и влияния диаспор. Это культурные сообщества, «пересекающие» границы двух и более государств, одно из которых обычно рассматривается как «отеческое». Этнические группы иммигрантов, лоббирующие собственные интересы в рамках американского общества, стали возникать в Америке с середины девятнадцатого столетия. Сегодня иммигрантам значительно проще, благодаря развитию транспорта и средств коммуникации, поддерживать связи с «отеческим» социумом; именно по этой причине к концу двадцатого столетия диаспоры приобрели столь существенное влияние на экономическую и политическую жизнь как Америки, так и своих «отеческих» стран.
Отсутствие «врага вообще», распространение демократии, денационализация элит и возвышение диаспор размыли границу между национальными и транснациональными идентичностями. Как известно, идентичность нации определяет ее национальные интересы. Уменьшение значимости национальной идентичности по сравнению с идентичностями транснациональными имеет принципиальное значение для определения национальных интересов и внешней политики Америки в начале двадцать первого века.
В поисках врага
В 1987 году Георгий Арбатов, советник президента СССР Михаила Горбачева, предостерегал американцев: «Мы осуществляем нечто, действительно ужасное для вас, — мы отбираем у вас врага»{431}. Так и случилось, и последствия этого, как и предупреждал Арбатов, были для США весьма серьезными. Однако Арбатов не упомянул о последствиях подобного развития событий для СССР. Избавив от врага Америку, СССР и сам лишился врага; как показали несколько следующих лет, Советскому Союзу враг был нужнее, чем Америке. С самого возникновения СССР его руководители провозглашали свою страну лидером мирового коммунистического движения в непрерывной борьбе с «гидрой капитализма». Когда борьба неожиданно завершилась, СССР утратил идентичность, raison d’etre[25], и быстро распался на шестнадцать независимых государств, каждое со своей собственной идентичностью, определяемой в основном через историю и культуру.
На США утрата внешнего врага оказала иное воздействие. Советская идеологическая идентичность объединяла представителей разных национальностей посредством революционной диктатуры, то есть насаждалась государством. Американская же идеологическая идентичность принималась американцами более или менее добровольно (исключая тори времен революции и южан перед Гражданской войной) и коренилась в общей англо-протестантской культуре. Тем не менее распад СССР создал проблемы для американской идентичности. В 84 году до н. э. Рим победил своего последнего серьезного соперника, понтийского царя Митридата, и Сулла спрашивал: «Раз у нас не осталось во всем свете больше врагов, что же будет с республикой?» В 1997 году историк Дэвид Кеннеди задался вопросом: «Что случается с национальной идентичностью страны, когда враги повержены и уже не представляют ни малейшей угрозы существованию нации?» Через несколько десятилетий после того, как Сулла высказал свою обеспокоенность, римская республика пала к стопам Цезаря. Ожидает ли Соединенные Штаты та же участь? На протяжении сорока лет Америка была лидером свободного мира и возглавляла борьбу против «империи зла». С гибелью этой империи возник вакуум идентичности. Как выразился Джон Апдайк: «Теперь, когда „холодная война“ окончена, какой смысл быть американцем?»{432}
Распад СССР затронул также и союзников Америки и те общественные институты, которые создавались для отражения советской угрозы. В начале 1990-х годов на заседаниях совета НАТО часто можно было услышать отрывки из стихотворения Константиноса Кавафиса о древней Александрии:
Зачем на площади сошлись сегодня горожане?
Сегодня варвары сюда прибудут…
Однако что за беспокойство в городе?
Что опустели улицы и площади?
И почему, охваченный волнением,
спешит народ укрыться по домам?
Спустилась ночь, и варвары не прибыли,
А с государственных границ нам донесли,
что их и вовсе нет уже в природе.
Возникает вопрос: «хоть какой-то выход» для чего? Внешние войны могут приводить к противоречиям и конфликтам внутри страны и оказывать иное дестабилизирующее влияние. С другой стороны, если «варвары» и вправду угрожают или могут угрожать существованию страны, эта угроза может иметь более позитивные последствия. «Именно война превращает народ в нацию», — заметил Генрих фон Трейчке. В Америке так и произошло. Революция создала американский народ, Гражданская война — американскую нацию, а Вторая мировая война стала кульминацией единства нации и страны. Во время больших войн авторитет и возможности государства существенно укрепляются. Крепнет и национальное единство — по мере подавления межнациональных антагонизмов перед лицом общей угрозы. Социальные и экономические различия нивелируются. Экономическая эффективность (если речь не идет о физическом уничтожении народа) значительно возрастает. Как показали Роберт Патнем и Теда Скопол, американские войны и войны, в которых американцы принимали участие, в особенности Вторая мировая война, стимулировали общественную активность, вовлеченность граждан в дела государства и увеличение «социального капитала», равно как и обострили чувство национального единства и приверженности интересам нации: «Мы все в этом заодно». Три крупные американские войны также привели к грандиозным достижениям в обретении расового равноправия. Бремя «холодной войны» придало дополнительный импульс движению за отмену сегрегации и расовой дискриминации{434}.
Если война, по крайней мере — в отдельных случаях, может иметь позитивные последствия, способен ли мир обернуться последствиями негативными? Социологические теории и исторические факты свидетельствуют, что отсутствие внешнего врага нередко приводит к разобщению нации. Поэтому неудивительно, что завершение «холодной войны» принесло с собой возрастание роли субнациональных идентичностей как в Америке, так и во многих других странах. Отсутствие значимой внешней угрозы уменьшает потребность в сильном национальном правительстве и в единстве нации. Окончание «холодной войны», как предостерегали двое ученых в 1994 году, чревато «эрозией национального политического единства и нарастанием этнических и групповых противоречий», что «затрудняет переход к социальному равенству и равноправному предоставлению социальных льгот, одновременно возрождая классовые и сословные барьеры»{435}. В 1996 году профессор Пол Петерсон заявил, что окончание «холодной войны» приведет, среди прочего, «к размыванию национальных интересов, избавит многих от желания жертвовать собой во имя страны, снизит доверие к правительству, ослабит приверженность нации и потребность в профессиональном политическом руководстве». В отсутствие внешнего врага интересы личности непременно встанут над интересами общества:
«Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя; спроси, что ты можешь сделать для своей страны». Эти слова кажутся устаревшими, почти шовинистическими в эпоху, когда твоя страна перестает защищать добро от зла… Где-то на пути между Корпусом мира и поколением Х патриотизм начал трактоваться как шовинизм, скауты ушли в прошлое, а добровольность превратилась в лозунг избирательных кампаний. «Тысячи огней» Джорджа Буша — совсем не то, что приснопамятное «Читайте по губам — никаких новых налогов»[27]. Если план администрации Буша не осуществится, никто об этом не вспомнит и никто не пожалеет. А вот когда обещание относительно налогов оказалось ложью, народ возмутился{436}.
Последним внешним врагом Америки, представлявшимся публике с «расовой» точки зрения, была Япония. Как писал Джон Дауэр, «на японцев фактически „навесили“ все те расовые стереотипы, какими европейцы и американцы оперировали на протяжении столетий, будь то образы обезьян или теории о недочеловеках, дикарях, детях природы или безумцах». Господствовавшее в обществе времен Второй мировой войны отношение к японцам прекрасно выражают слова одного морского пехотинца: «Я бы хотел драться с немцами. Они ведь люди, вроде нас. А джапы, они все равно что звери». Если же отвлечься от «расовой концепции» врага, во всех войнах двадцатого столетия Америка рассматривала своих противников (и Японию в том числе) как врагов идеологических. В каждой из трех крупнейших войн двадцатого века с участием американцев противник изображался врагом принципов «американской веры». Дэвид Кеннеди писал: «Немецкий кайзеровский режим в Первой мировой войне, японский милитаризм во Второй мировой, русский коммунизм в „холодной войне“ — все они в глазах американцев, благодаря пропаганде, воплощали образ врагов либерально-демократических ценностей»{437}. Кульминацией идеологического противостояния явилась, безусловно, «холодная война». Советский Союз, эта «империя зла», трактовался как олицетворение коммунизма, а его единственной государственной целью называлось утверждение коммунизма во всем мире; понятно, что СССР как нельзя лучше подходил на роль идеологического врага Америки.
На рубеже двадцатого и двадцать первого столетий в мире по-прежнему существует достаточное количество недемократических, авторитарных режимов, прежде всего в Китае, но ни один из них, в том числе и Китай, не пытается пропагандировать в других странах недемократическую идеологию. Демократия сегодня осталась в одиночестве, лишилась сколько-нибудь значимых конкурентов, а США утратили важнейшего противника. Среди американской политической элиты исход «холодной войны» вызвал эйфорию, прилив гордости и высокомерия — и чувство неуверенности. Утрата идеологического противника породила утрату цели. «Нациям необходимы враги, — прокомментировал окончание „холодной войны“ Чарльз Краутхаммер. — Заберите одного — и нация тут же подберет себе другого»{438}. Идеальным врагом Америки следует считать общество, отличающееся от США расово и культурно, исповедующее идеологию, которая противоречит американской, и достаточно сильное в военном отношении, чтобы представлять собой угрозу американской безопасности. В 1990-х годах американские политики и дипломаты были поголовно озабочены поисками такого врага.
Участники этих поисков предлагали друг другу и стране множество вариантов, ни один из которых, впрочем, не встретил общего одобрения. В начале 1990-х годов некоторые специалисты-международники утверждали, что советская угроза возродится в образе авторитарной националистической России, обладающей всем необходимым — природными и человеческими ресурсами и ядерным оружием, — чтобы вновь бросить вызов американским принципам и угрожать безопасности Америки. К концу десятилетия стало ясно, что экономическая стагнация, сокращение населения, военная слабость, разъедающая общество коррупция и хрупкая политическая стабильность на неопределенное время устранили Россию из списка потенциальных врагов Америки.
Диктаторы наподобие Слободана Милошевича и Саддама Хусейна демонизировались американской пропагандой, называвшей их убийцами и истребителями собственных народов, однако никто из них не мог встать рядом с Гитлером, Сталиным и даже Брежневым в качестве олицетворения угрозы американским ценностям и национальной безопасности США. Отсюда обращения к более расплывчатым сущностям — «государствам-изгоям», террористам или наркомафии — и к потенциально катастрофическим процессам — распространению ядерного оружия, кибертерроризму и «асимметричному вооружению». Американская идентичность заставляет классифицировать и ранжировать другие государства по степени их вовлеченности в «дурные дела», будь то подавление гражданских прав и свобод, поддержка наркоторговли и террористической деятельности или преследование людей, исповедующих иную веру. Единственная из всех государств мира, Америка регулярно публикует списки своих врагов: это террористические организации (36 на 2003 год), страны, поддерживающие терроризм (7 на 2003 год), «страны-изгои» (выборка из списка «стран, вызывающих озабоченность» 2000 года), а также современная (2002 год) «ось зла» — Ирак, Иран и Северная Корея, к которым Государственный департамент присовокупил Кубу, Ливию и Сирию{439}.
Потенциальным врагом остается Китай, коммунистический по идеологии (но не по экономической практике), по-прежнему представляющий собой диктатуру, не уважающую политических и гражданских прав и свобод личности, страна с динамично развивающейся экономикой, страна с обостренным чувством культурного превосходства и национальной идентичности, страна, многие представители военной элиты которой воспринимают США как врага, страна, стремящаяся к доминированию в Восточной Азии. Наибольшую угрозу безопасности Америки в двадцатом столетии составляли вражеские союзы — Германии и Японии в 1930-х годах, СССР и Китая в 1950-х годах. Сложись подобная коалиция сегодня, Китай почти неминуемо окажется во главе. Впрочем, такое развитие событий в ближайшее время представляется маловероятным.
Некоторые американцы считают врагом США группы исламских фундаменталистов и в целом ислам как религиозно-политическое движение; конкретным воплощением этой угрозы называют Ирак, Иран, Судан, Ливию, Афганистан при талибах и, в меньшей степени, другие мусульманские государства, а также радикальные исламские террористические группировки — «Хамас», «Хезболла», «Исламский джихад» и сеть «Аль-Кайеда». Террористические атаки на Всемирный торговый центр, на казармы американских войск в Ливане, на посольства США в Танзании и Кении, нападение на эсминец «Коул» и прочие, успешно отраженные или предотвращенные вылазки террористов, несомненно, создают постоянную угрозу национальной безопасности Америки. Пять из семи стран, занесенных США в список спонсоров терроризма, относятся к мусульманскому миру. Исламские страны и организации угрожают Израилю, который многие американцы воспринимают как ближайшего союзника. Иран и — до 2003 года — Ирак олицетворяют собой потенциальную угрозу снабжению Америки и остального мира нефтью с Ближнего Востока. В 1990-х годах Пакистан получил в свое распоряжение ядерное оружие; неоднократно сообщалось, что Иран, Ирак, Ливия и Саудовская Аравия ведут разработки ядерного оружия, пытаются приобрести «грязные» и «чистые» атомные бомбы и технологии по их производству. Культурная пропасть между исламом и христианством, в особенности господствующим в Америке англо-протестантизмом, усиливает демонизацию ислама. А 11 сентября 2001 года поиски врага завершились благодаря Усаме бен Ладену. Атаки на Нью-Йорк и Вашингтон привели к войне с Афганистаном и с Ираком, а также к неопределенной «войне с терроризмом во всем мире» и превратили воинствующий ислам в главного врага Америки в начале двадцать первого века.
Мертвые души: денационализация элит
В 1805 году сэр Вальтер Скотт опубликовал хрестоматийные строки:
Где тот мертвец из мертвецов,
Чей разум глух для нежных слов:
«Вот милый край, страна родная!»?
В чьем сердце не забрезжит свет,
Кто не вздохнет мечте в ответ,
Вновь после странствий долгих лет
На почву родины вступая?[28]
Один из ответов, которые можно дать на эти вопросы, будет таким: число мертвых душ среди американской деловой, политической, интеллектуальной и академической элиты невелико, но постоянно увеличивается. Обладая, как писал Скотт, «титулами, властью и презренным металлом», эти представители элиты мало-помалу утрачивают связь с американским обществом. Возвращаясь в Америку «с чужбины», они уже не демонстрируют искренней и глубокой привязанности к «родной земле». Их отношение резко контрастирует с патриотизмом и националистической самоидентификацией большинства американских граждан, причем не только «евроамериканцев». Как заметил один американец мексиканского происхождения: «Хорошо навестить родину матери, но это не моя страна; мой дом здесь. Возвращаясь сюда, я всегда говорю: „Слава Богу за Америку“»{440}. В сегодняшних США пропасть между широкими массами, благодарящими Бога за Америку, и мертвыми (или умирающими) душами элиты неуклонно расширяется. После 11 сентября 2001 года показалось, что края этой пропасти начали сходиться, но — впечатление оказалось обманчивым. Убедительная поступь экономической глобализации и отсутствие новых террористических атак схожего масштаба заставляют усомниться в том, что процесс денационализации элит можно остановить.
Глобализация означает: а) существенное увеличение международных контактов как между отдельными людьми, так и между компаниями, правительствами, неправительственными и прочими организациями; б) рост размеров и масштабов деятельности транснациональных корпораций, действующих на международных финансово-экономических рынках; в) возрастание числа международных организаций, договоров и соглашений. Эти тенденции по-разному сказываются как на социальных группах, так и на отдельных странах. Вовлеченность в процесс глобализации конкретных социальных групп практически всегда определяется их социально-экономическим статусом. Элита демонстрирует более выраженные транснациональные устремления, нежели представители других групп. Что касается непосредственно США, американская элита, правительственные агентства, компании и другие организации связаны с процессом глобализации значительно теснее, чем аналогичные структуры в других странах. Поэтому вполне естественно, что их приверженность национальной идентичности и национальным интересам относительно мала.
Современный мировой тренд напоминает тот, который сложился в Соединенных Штатах после Гражданской войны. По мере осуществления индустриализации предприниматели все чаще убеждались, что уже не могут вести дела, ограничиваясь рамками одного города или одного штата. (Как мы видели, американским бизнесменам пришлось выходить на национальный уровень, чтобы получить необходимый капитал, рабочие руки и рынки сбыта.) Бизнес требовал географической, организационной и, до известной степени, профессиональной мобильности, умения строить дело и вести его на уровне страны. Развитие национальных корпораций и других организаций стимулировало формирование национальных точек зрения, национальных интересов и национального могущества. Общегосударственные законы постепенно брали верх над законами штатов. Национальное сознание и национальная идентичность вытесняли локальные и региональные лояльности.
Транснационализм развивался по схожей схеме, однако имеются два существенных отличия. Мощный националистический тренд сфокусирован на укреплении американской нации. Современные же транснациональные тренды разрозненны, «легковесны» и зачастую противоречат друг другу. Кроме того, торжество национализма над субнациональными идентичностями было достигнуто за счет внешних врагов, присутствие которых укрепляло единство нации, национальную идентичность и национальные институты, прежде всего институт президентства. Врагом же транснационализма является национализм, популярность которого в массах замедляет транснационализацию.
Транснациональные идеи делятся на три категории: универсалистские, экономические и моралистские; а как и люди, которые эти идеи исповедуют, — соответственно, на универсалистов, экономистов и моралистов. Универсалистский подход представляет собой доведенный практически до абсурда американский национализм и изоляционизм. По мнению универсалистов, Америка уникальна не потому, что американцы — особый народ, а потому, что в США сложилась «универсальная нация». Это мировая нация, которую регулярно пополняют представители приезжающих в США народов и культур и которая распространяет по всему миру американскую культуру и американские ценности. Различия между остальным миром и Америкой постепенно стираются — благодаря нынешнему статусу Америки как единственной сверхдержавы. Экономический подход, как следует из его названия, опирается на экономику: он трактует глобализацию как некую трансцендентную силу, сокрушающую национальные границы, объединяющую национальные экономику и единое мировое хозяйство и стремительно сокращающую сферу деятельности национальных правительств. Этот подход доминирует среди руководителей высшего и среднего звена транснациональных корпораций и неправительственных организаций международного уровня, а также среди профессионалов, в первую очередь с техническим образованием, которые сегодня в дефиците и поэтому могут строить карьеру, переезжая из страны в страну. Моралистический подход основывается на уничижении патриотизма и национализма как «эмоций дурного тона» и на утверждении, что международные законы, институты, договоры и нормы являются этически приоритетными по сравнению с законами, институтами и нормами национальных государств. Приверженность человечеству в целом, тем самым, ставится выше приверженности конкретной нации. Этот взгляд получает поддержку в интеллектуальных, академических и журналистских кругах. Экономический транснационализм коренится в буржуазной идеологии, а транснационализм моралистский — в воззрениях тех, кого принято называть «интеллигенцией».
В 1953 году глава компании «Дженерал моторс», кандидатура которого предлагалась на пост министра обороны, заявил: «Что хорошо для „Дженерал моторс“, то хорошо для Америки». Его нещадно раскритиковали за то, что на первое место в своей фразе он поставил компанию, а не страну. Тем не менее и этот человек, и его критики продемонстрировали убежденность в том, что интересы бизнеса и национальные интересы во многом совпадают. Сегодня, впрочем, транснациональные корпорации рассматривают собственные интересы отдельно от национальных интересов Америки. Чем шире поле деятельности компаний, основанных в США и имеющих американские штаб-квартиры, тем менее американскими эти компании становятся. Как следует из ответов представителей ряда транснациональных компаний Ральфу Нейдеру (подробнее см. в начале книги), эти компании отвергают патриотизм и позиционируют себя как наднациональные сущности. Их отношение к национальным интересам заставляет вспомнить хозяина железной дороги Эри Джея Гулда и его ответ на вопрос, республиканец он или демократ: «В республиканском штате я республиканец, в демократическом штате я демократ, а в независимом штате — независимый; но всегда и везде я за Эри». Американские по «происхождению» корпорации, действующие на международных рынках, нанимают рабочую силу и даже руководящий состав вне зависимости от национальной принадлежности человека. На 2000 год по крайней мере семь американских корпораций имели во главе неамериканца: это «Алкоа», «Бектон», «Дикинсон», «Кока-Кола», «Форд», «Филип Моррис» и «Проктер энд Гэмбл». ЦРУ, как заметил один из представителей Управления в 1999 году, больше не может полагаться на содействие американских корпораций, поскольку те позиционируют себя как наднациональные и не желают помогать правительству США{441}.
Национализм опровергает постулат Карла Маркса о единстве интернационального пролетариата. Глобализация же подтверждает замечание Адама Смита о том, что «владелец земли по необходимости является гражданином того государства, в котором он владеет землей… а владелец пая является гражданином мира, совсем не обязательно связанным с какой-либо конкретной страной»{442}. Слова Смита, сказанные в 1776 году, как нельзя лучше отражают образ мышления современных бизнесменов. Проанализировав интервью менеджеров двадцати трех американских транснациональных корпораций и некоммерческих организаций, Джеймс Дэвисон Хантер и Джошуа Йейтс пришли к следующему выводу: «Эти элиты определенно космополитичны: они перемещаются по всему миру, и весь мир служит ареной их действий. Они действительно воспринимают себя как „граждан мира“. Снова и снова мы слышим, как они называют себя гражданами мира, у которых случайно оказались в карманах американские паспорта, и все реже и реже можно услышать упоминания об американских гражданах, работающих в международной организации. Они обладают всеми теми качествами, каких ожидают от космополитов: это городские люди, отлично образованные, универсалисты в своих воззрениях на политику и на этнические лояльности». Вместе с «глобалистической элитой» других стран американские космополиты находятся в «социокультурном пузыре», стенки которого отделяют их от национальных культур, и общаются друг с другом посредством «гуманитарно-технологического английского» — или, как выразились Хантер и Йейтс, «глобального языка».
Глобалисты рассматривают весь мир как единую экономическую сущность. Дом для них — не национальное общество, а глобальный рынок. Как замечают Хантер и Йейтс: «Все эти глобалистические организации, не только транснациональные корпорации, действуют в мире, в котором существуют „расширяющиеся рынки“, „конкурентные преимущества“, „эффективность“, „соотношение стоимости и эффективности“, „максимизация прибыли и минимизация затрат“, „рыночные ниши“, „прибыльность“ и „практический результат“». Свою сосредоточенность на экономике они оправдывают тем, что должны удовлетворять потребности потребителей по всему миру. Таково их кредо. «Глобализация, — говорит консультант Дэниел Мидленд, — передала власть от национальных правительств мировому потребителю». Иными словами, когда глобальный рынок заменяет собой национальное общество, гражданин конкретного государства превращается в глобального потребителя{443}.
«Экономические транснационалисты» — ядро зарождающегося глобального суперкласса. «Чем дольше продолжаются споры о последствиях глобализации, тем очевиднее становится по меньшей мере одно из них, — говорится в отчете Совета глобальной экономической политики. — Преимущества интегрированной мировой экономики породили новую, глобальную элиту. Этих людей, которых называют „давосскими мальчиками“, „золотыми воротничками“ и „космократами“, объединяют новые концепции глобальной связанности. К этому классу принадлежат ученые, работники международных организаций, сотрудники и менеджеры транснациональных компаний, бизнесмены, успешно осваивающие сферу высоких технологий…» В 2000 году «золотых воротничков» насчитывалось около 20 миллионов человек, 40 процентов из которых были американцами; к 2010 году, как ожидается, эта новая элита удвоит свою численность{444}. В США представители этой элиты составляют менее 4 процентов от общего населения страны; они не нуждаются в национальной идентичности и воспринимают федеральное правительство как реликт прошлого, чья единственная задача — содействовать упрочению глобальной экономики. В ближайшие годы, по предсказанию менеджера одной корпорации, «единственными людьми, которых еще будут заботить государственные границы, останутся политики»{445}.
Вовлеченность в деятельность транснациональных институтов и сетей не только «производит» человека в члены новой элиты, но и является критической для обретения элитного статуса на национальном уровне. Тот, чьи лояльности, приверженности и идентичности остаются сугубо национальными, с меньшей вероятностью поднимется «вверх» в бизнесе, науке, массмедиа, чем тот, кто преодолел эти ограничения. Если абстрагироваться от политики, можно сделать следующий вывод: тот, кто остается дома, отстает от остальных. Как замечает профессор социологии Мануэль Кастельс: «Элиты космополитичны, а люди локальны»{446}. Возможность примкнуть к транснациональному кругу имеется лишь у небольшого числа людей в промышленно развитых странах и лишь у горстки людей в странах развивающихся.
Глобализация мышления транснациональной экономической элиты ведет к отмиранию у ее представителей чувства принадлежности к национальному сообществу. Социологический опрос начала 1980-х годов показал, что «чем выше доход и образование людей, тем более условны приверженности… От этих людей скорее, чем от бедных и необразованных, можно услышать, что они покинули бы свою страну, если им пообещают удвоение доходов»{447}. В начале 1990-х годов будущий министр труда Роберт Рейч высказал схожую мысль: «Американцы с наиболее высокими доходами отдаляются от остальных. Это отделение принимает множество форм, однако коренится оно в общей экономической реальности. Группа американцев больше не зависит, как было когда-то, от экономических действий соотечественников. Они связаны с глобальными сетями и корпорациями, которым и продают свой труд, будь то труд инженера, юриста, менеджера, консультанта, финансиста, исследователя, топ-менеджера или любой другой». В 2001 году профессор Алан Вулф заметил: «Вызов национальному гражданству, брошенный мультикультурализмом, представляется ничтожным рядом с возникновением действительно наднациональных корпораций, которые ставят практические результаты выше любви к родине». По словам Джона Миклтвейта и Адриана Вулриджа, «космократы все сильнее отдаляются от общества. Они учатся в зарубежных университетах, работают за границей, на организации, действующие в мировых масштабах. Они создают мир в мире, их объединяют мириады невидимых нитей глобальной экономики, но от своих соотечественников они зачастую словно отгораживаются стеной… Эти люди скорее потратят время на разговоры с руководством в других странах — по телефону или по электронной почте, — чем на обсуждение с соседями насущных потребностей квартала, в котором они живут»{448}.
В 1927 году, когда классовая война в Европе достигла своего апогея, Жюльен Бенда в замечательном полемическом сочинении «La Trahison des Clercs»[29] язвительно высмеял интеллектуалов, променявших незаинтересованность, абстрагированность художника от действительности на патриотические страсти и националистический угар. Trahison современных интеллектуалов имеет обратный вектор. Они отвергают лояльность к своей стране и своим соотечественникам и отстаивают интересы человечества в целом. Эта тенденция характерна для академического сообщества 1990-х годов. Профессор Марта Нуссбаум из Университета Чикаго определяет патриотическую гордость как «морально опасную эмоцию», доказывает этическое превосходство космополитизма над патриотизмом и предлагает, чтобы люди отныне «приносили присягу мировому человеческому содружеству». Профессор Эми Гутманн из Принстона утверждает, что американским студентам «просто стыдно узнавать: прежде всего они, оказывается, граждане Соединенных Штатов». По мнению профессора Гутманн, американцам следует идентифицировать себя не с США и не с каким-либо другим суверенным государством, а с «демократическим гуманизмом». Профессор Ричард Сеннетт из Нью-Йоркского университета отвергает «порок общенациональной идентичности» и называет эрозию национального суверенитета «принципиально позитивным явлением». Профессор Джордж Липсиц из Калифорнийского университета (Сан-Диего) полагает, что «в ближайшие годы в патриотизме начнут искать прибежища мерзавцы всех сортов и мастей». Профессор Сесилия О’Лири из Американского университета считает, что проявлять патриотизм означает позиционировать себя как милитариста, «ястреба» и белого мужчину-англосакса. Профессор Бетти Джин Крейг из Университета Джорджии нападает на патриотизм за его «тесные связи с воинской доблестью». Профессор Питер Спиро из Университета Хофстра с одобрением замечает, что «в международном контексте использовать слово „мы“ становится все затруднительнее. В прошлом люди пользовались этим словом, дабы выразить свою соотнесенность с национальным государством, но сегодня упомянутая соотнесенность уже далеко не обязательно определяет интересы и даже лояльности конкретного человека на международном уровне»{449}.
Моралисты полностью отрицают или, в лучшем случае, весьма скептически относятся к понятию национального суверенитета. В прошлом эта концепция, восходящая к Вестфальскому мирному договору, регулярно подтверждалась в теории и не менее регулярно нарушалась на практике. Моралисты считают, что она и должна нарушаться. Они согласны с Генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном, который заявил, что национальный суверенитет должен уступить место «суверенитету личности», чтобы международное сообщество могло предотвращать действия национальных правительств, нарушающие права граждан. Данный принцип позволяет ООН осуществлять военное и иное вмешательство в дела независимых государств — что, вообще-то, запрещено уставом Организации Объединенных Наций. Если придерживаться более общих формулировок, моралисты выступают за приоритет международных законов, международных соглашений и решений над национальными, за укрепление влияния международных институтов в ущерб институтам национальным. Юристы из числа моралистов выдвинули теорию «обычного международного права», согласно которой нормы и практики, имеющие широкое применение, являются приоритетными по сравнению с национальными законами.
Ключевым моментом в практической реализации этого принципа в Америке стало решение, принятое в 1980 году апелляционным судом второй инстанции относительно статута 1789 года о защите американских послов. В деле «Филартига против Пенья-Иралы» (630 F.2d 876) суд постановил, что парагвайские граждане, проживающие в США, могут подавать в американские суды иски против парагвайских официальных лиц, которых обвиняли в убийстве парагвайца на территории Парагвая. В результате этого решения в суды США потоком хлынули аналогичные иски. Во всех этих случаях, как и при рассмотрении иска против генерала Пиночета испанским судом, суды одной страны нарушали собственную территориальную юрисдикцию и утверждали свое право вставать на защиту гражданских свобод иностранцев в их собственной стране{450}.
Юристы транснационалистов утверждают, что прецедент обычного международного права является приоритетным по отношению к федеральным законам и законам штатов. Поскольку обычное международное право не закреплено соответствующими соглашениями и договорами, оно, по сути, представляет собой волюнтаризм чистейшей воды; как заметил профессор Корнелльского университета Джереми Рабкин, «в чем эксперт убедит, с тем судья и согласится». Именно по этой причине данное право все чаще будет применяться для рассмотрения случаев, испокон века считавшихся внутренними делами того или иного государства. Если в обычном международном праве существует норма, запрещающая расовую дискриминацию, почему бы не появиться норме, запрещающей дискриминацию сексуальную? Юристы моралистов настаивают на приведении американского законодательства в соответствие с международными стандартами и одобряют деятельность американских и иностранных судов, защищающих гражданские права американцев, исходя из международных, а не из принятых в США норм{451}. Моралисты полагают, что США должны поддерживать создание таких организаций, как Международный трибунал, Международный суд, Генеральная ассамблея ООН, и подчиняться их решениям. Международное сообщество, по их мнению, нравственно превосходит сообщество национальное.
Преобладание антипатриотических настроений среди либеральных интеллектуалов заставило даже некоторых из них обратиться с предостережением к коллегам об опасности подобных воззрений не столько для Америки как таковой, сколько для американского либерализма. Большинство американцев, писал ведущий либеральный философ профессор Ричард Рорти, гордятся своей страной, «но в колледжах и университетах, в академических заведениях, ставших прибежищами леворадикальных взглядов, нередко можно встретить тех, кто является исключением из правила». Эти «новые левые» сделали немало полезного «для женщин, афроамериканцев, гомосексуалистов и лесбиянок… Однако проблема состоит в том, что левизна непатриотична. Она отвергает идею национальной идентичности и чувство гордости за свою страну. Если левые хотят добиться признания, им придется согласиться с тем, что общенациональная идентичность абсолютно необходима для гражданского общества». Иными словами, без патриотизма «новым левым» в Америке ничего не добиться. Профессор Роберт Белла из Калифорнийского университета (Беркли) замечает: «То, что либералы не смогли найти способов воззвать к американскому патриотизму, — событие, по моему мнению, в основе своей прискорбное, а тактически — и вовсе катастрофическое… Так или иначе, стремясь к политическим переменам в Америке, мы должны опираться на традицию»{452}. То есть, перефразируя Беллу, либералы должны использовать патриотизм как средство для достижения либеральных целей.
Ученые, высказывающие антинационалистические взгляды, составляют значительную часть тех, кто в 1980-х и 1990-х годах выпускал статью за статьей и книгу за книгой, рассуждая о нормативных «за» и «против» национализма и национального государства. Выступления в защиту патриотизма и национальной идентичности были крайне редки. К концепции национального государства начали с подозрением относиться и те, кто связан с практической политикой. В 1992 году Строуб Тэлботт, тогда журналист «Тайм», с одобрением отозвался о будущем, в котором «привычные нам нации отомрут и все государства признают над собой единую власть». Несколько месяцев спустя Тэлботт очутился во главе государственного учреждения, призванного проводить внешнюю политику той самой страны, которая, как он полагал, должна скоро «отмереть»{453}. В администрации Клинтона такие случаи и такое отношение к патриотизму не были редкостью. В результате у администрации возникли существенные сложности с военными, для которых верность Америке как национальному государству всегда стояла на первом месте. А вот для транснационалов из американской политической и экономической элиты 1990-х годов национализм был злом, национальная идентичность — подозрительным явлением, национальные интересы — противозаконными, а патриотизм — вчерашним днем.
Но американский народ относился к этим вопросам совершенно по-другому.
Национализм жив и здравствует в большинстве стран мира. Несмотря на неодобрение элит, народные массы настроены патриотически и ревностно сохраняют национальную идентичность. Американцы всегда были и по сей день остаются одной из наиболее патриотичных наций, а связи со страной для них нерасторжимы. Впрочем, степень идентификации в значительной мере зависит от социоэкономического статуса конкретного человека, его расовой принадлежности и места рождения.
Подавляющее большинство американцев всячески проявляет свой патриотизм и клянется в верности стране. В 1991 году на вопрос: «Гордитесь ли вы тем, что являетесь американцем?» 96 процентов опрошенных ответили «безусловно горжусь» и «горжусь». В 1994 году на подобный вопрос 86 процентов дали утвердительный ответ. В 1996 году вопрос звучал так: «Насколько для вас важно считаться американцем?», причем ответы распределялись по десятибалльной шкале, на которой 0 означал «абсолютно неважно», а 10 «важнее всего на свете». Сорок пять процентов опрошенных выбрали 10, еще 38 процентов остановились на цифрах от 6 до 9 и лишь 2 процента выбрали 0. События 11 сентября 2001 года практически не сказались на патриотизме американцев; опрос сентября 2002 года продемонстрировал приблизительно те же показатели — 96 процентов опрошенных заявили о том, что гордятся своей принадлежностью к американской нации{454}.
Степень, в которой американцы идентифицируют себя со своей страной, как представляется, возросла к концу двадцатого столетия. В ответ на предложение выбрать место «изначальной географической принадлежности» (в качестве вариантов предлагались город, штат, регион, страна, континент Северная Америка и весь мир), 16,4 процента американцев выбрали страну в ходе опроса 1981–1982 годов; результат опроса 1990–1991 годов — 29,6 процента за «страну», результат опроса 1995–1997 годов — 39,3 процента за «страну». Увеличение числа американцев, отдающих предпочтение стране, на 22,9 процента за пятнадцать лет существенно превосходит общий прирост национальной идентификации во всех странах мира (5,6 процента) и в развитых странах (3,4 процента){455}. Несмотря на то что представители деловой и интеллектуальной элиты все чаще отождествляют себя с миром в целом, как «глобальные граждане», американцы все больше становятся приверженными собственной нации.
Это подтверждение патриотизма могло бы оказаться менее значимым, не найди оно заочной поддержки у населения других стран. Но дело обстоит далеко не столь печально. Америка занимает первое место по национальной гордости среди шестидесяти пяти стран, в которых проводились всемирные социологические опросы 1981–1982, 1990–1991 и 1995–1997 годов. От 96 до 98 процентов американцев заявили, что безусловно гордятся своей страной{456}. В ходе опроса 1998 года в двадцати трех странах задавался вопрос, насколько люди гордятся своей страной в десяти областях достижений (искусство, спорт, экономика и т. д.) и как они вообще воспринимают свою страну в сравнении с другими странами. По гордости достижениями Америка уступила первенство Ирландии, оказалась второй после Австрии в «общем» сравнении — и первой среди двадцати трех стран по комбинированному показателю патриотизма. Утвердительные ответы на опрос середины 1980-х годов в четырех западных странах относительно гордости за страну распределились следующим образом: США — 75 процентов, Великобритания — 54 процента, Франция — 35 процентов, Западная Германия — 20 процентов. Среди молодежи: США — 98 процентов, Великобритания — 58 процентов, Франция — 80 процентов, Западная Германия — 65 процентов{457}. На вопрос, хотят ли они чем-либо послужить своей стране, люди отвечали так:
Таблица 15
Впрочем, отдельные социальные группы в США выражали меньший патриотизм, нежели американцы в целом. По данным всемирного социологического опроса 1990–1991 годов, свыше 98 процентов коренных американцев, иммигрантов, неиспаноязычных белых и чернокожих и 95 процентов Hispanics утверждали, что гордятся своей страной. Однако при ответе на вопрос относительно приоритетов национальной идентичности обнаружились разногласия. Идентификацию с Америкой назвали приоритетной 31 процент коренных жителей и неиспаноязычных белых; среди чернокожих это показатель сократился до 25 процентов, среди Hispanics — до 19 процентов и среди иммигрантов — до 17 процентов. Отвечая, согласны ли они сражаться за Америку, 81 процент неиспаноязычных белых и 79 процентов коренных американцев ответили «да»; среди иммигрантов утвердительный ответ дали 75 процентов, среди чернокожих — 67 процентов и среди Hispanics — 52 процента{458}.
Как следует из приведенных выше цифр, недавние иммигранты и потомки тех, кого американизировали насильно (например, чернокожие), демонстрируют более противоречивое отношение к обществу, нежели потомки первопоселенцев и иммигранты первых волн. Чернокожие и представители других расовых и национальных меньшинств доблестно сражались за Америку; тем не менее среди чернокожих патриотов меньше, чем среди белых. По результатам опроса 1983 года, 56 процентов белых и 31 процент черных определили себя как «истинных патриотов»; в 1989 году эти показатели составили соответственно 95 и 72 процента{459}. В 1998 году в ходе опроса родителей школьников выяснилось, что 91 процент белых, 92 процента Hispanics и 91 процент родителей-иммигрантов согласны с утверждением: «США — лучшая из большинства стран на Земле». Среди афроамериканцев согласных с этим утверждением было 84 процента. По другим опросам белые и чернокожие сохраняли примерное соответствие названным выше цифрам по поводу гордости за страну; однако по итогам опроса сентября 2002 года, проведенного фондом Гэллапа по заказу канала Эй-би-си и газеты «Вашингтон пост», обнаружилось, что сегодня Америкой гордятся 74 процента белого населения и лишь 53 процента населения цветного (это уже весьма существенная разница){460}.
На протяжении двух столетий американцы воевали с индейцами; согласно американскому законодательству, индейские племена считаются отдельными зависимыми нациями; за исключением пуэрториканцев, американские индейцы — единственное этническое меньшинство, де-юре обладающее собственной территорией. Иными словами, индейцы сталкиваются с серьезными затруднениями при определении, выборе, совмещении, уравновешивании и комбинировании племенных, этнических и национальных идентичностей. «Мы прежде всего наррангасетты, а когда нам удобно, мы становимся американцами», — заявил в 1993 году один историк-индеец{461}. К сожалению, невозможно выяснить, много ли индейцев разделяют эту точку зрения.
В общем и целом американцы, за редкими исключениями, были и остаются патриотической нацией, хранящей приверженность стране, и особенно выгодно в этом отношении они смотрятся на фоне других народов. Анализируя данные о патриотизме разных народов, Рассел Далтон отмечал: «В Соединенных Штатах национальная гордость развита необыкновенно. Возгласы: „США! США! США!“ звучат не только во время олимпийских соревнований, их часто можно услышать в самой обыденной обстановке. Европейцы в большинстве своем намного сдержаннее в выражении национальной гордости». Американцы, по заключению авторов одного сравнительного исследования, — «самая патриотичная нация в мире»{462}.
Диаспоры, зарубежные правительства и американская политика
Диаспоры суть транснациональные этнические или культурные сообщества, члены которых отождествляют себя с родиной, которая может и не быть государственным образованием. Классическая диаспора — еврейская; само слово «диаспора» вошло в обиход из Библии и на протяжении многих лет обозначало иудеев, которые после разрушения Иерусалима в 586 году до н. э. рассеялись по миру. Они были прототипом «диаспоры жертв», несколько вариантов которой можно обнаружить и в современном мире. Впрочем, гораздо большее значение сегодня имеют мигрантские диаспоры, состоящие из людей, которые добровольно покидают родину в поисках лучшей работы и лучшей жизни, но поддерживают за границей тесные контакты с соответствующим транснациональным этническо-культурным сообществом, воплощающим их родину. Кредо «диаспорного» менталитета было четко сформулировано в заявлении Американского еврейского комитета в 1995 году: «Несмотря на географическую разбросанность и идеологические разногласия, евреи остаются единым народом, с общей историей, общей культурой и общей верой. Мы должны действовать сообща, чтобы достичь наших целей; не допустим, чтобы кто-либо среди нас, будь то в Израиле, Америке или где-то еще, мешал нам в осуществлении нашей судьбы»{463}. Члены диаспор существенно отличаются от «полуселенцев». У последних две национальные идентичности, у первых одна, но транснациональная. На практике, правда, эти две социальные группы нередко накладываются друг на друга и члены одной группы без труда перетекают в другую.
Диаспоры отличаются и от национальных меньшинств и этнических групп. Этническая группа представляет собой национальную или культурную общность в пределах конкретного государства. Диаспора же, как говорилось, есть этническая либо культурная общность, существующая вне государственных границ. Этнические группы в Америке возникали регулярно на всем протяжении американской истории. Они преследовали собственные экономические, социальные и политические интересы, в том числе — интересы страны происхождения (какими те им виделись) и взаимодействовали как друг с другом, так и с прочими деловыми, профессиональными, региональными и сословными единицами. Тем самым они вовлекались в национальную политику государства. Диаспоры являются активными участниками транснациональной политики, они формируют альянсы и втягиваются в конфликты, выходящие за государственные границы. «Центром притяжения» любой диаспоры остается страна происхождения. Если же таковой не существует, свою главную задачу диаспора видит в создании места, «куда можно вернуться». Ирландцы и евреи сумели это осуществить, палестинцы находятся в процессе создания собственной страны, курды, сикхи, чеченцы и другие отстаивают свое право на самоопределение. Если страна происхождения существует, диаспора всячески стремится содействовать ее укреплению и развитию и защищать ее интересы в других странах. В современном мире группы «домашних интересов» трансформируются в наднациональные диаспоры, причем страны происхождения все чаще воспринимают эти диаспоры как социально-культурные «отростки» самих себя и все чаще признают своим важнейшим достоянием. Близкие отношения и сотрудничество между диаспорами и правительствами стран-адресантов — основная особенность современной глобальной политики.
Возросшая значимость диаспор — прямое следствие двух мировых трендов. Во-первых, массовая миграция населения бедных стран в страны богатые привела к увеличению численности, капитала и влияния диаспор как в странах происхождения, так и в странах проживания. Индийская диаспора, по данным на 1996 год, составляла от 15 до 20 млн человек, обладала капиталом 40–60 млрд долларов и «мозговым банком» из 200–300 тыс. «ученых, инженеров и других профессионалов, исследователей, менеджеров, сотрудников транснациональных корпораций, людей, занятых в сфере высоких технологий, и студентов старших курсов»{464}. Китайская диаспора численностью в 30–35 млн человек играет важнейшую роль в экономике стран Восточной Азии, исключая Японию и Корею, и внесла немалый вклад в грандиозный экономический рывок, совершенный Китаем. Быстро растущая мексиканская диаспора в Соединенных Штатах (20–23 млн человек), как мы видели, приобретает все большее политическое, экономическое и социальное влияние в родной стране и в США. Филиппинская диаспора, в основном сосредоточенная на Среднем Востоке и в США, стала жизненно необходимой для развития экономики Филиппин. Во-вторых, экономическая глобализация и развитие средств транспорта и связи сделали возможным поддержание тесных контактов — экономических, политических, социальных — диаспор с родными странами. Вдобавок и усилия национальных правительств по развитию и либерализации экономики и по внедрению в глобальную экономику (тут можно упомянуть такие страны, как Китай, Индия и Мексика) также обернулись возрастанием роли диаспор и конвергенцией экономических интересов диаспор и стран их происхождения.
В результате взаимоотношения национальных правительств и диаспор существенно изменились. Прежде всего сегодня правительства все чаще трактуют диаспоры не просто как «отростки» того или иного общества, но как социально-культурное достояние этого общества. Во-вторых, диаспоры вносят заметный вклад в экономическое, социальное, культурное и политическое развитие стран происхождения. Наконец, в-третьих, диаспоры сотрудничают с национальными правительствами стран происхождения, представляя как интересы этих стран, так и интересы страны проживания.
Исторически государства относились к мигрантам неоднозначно. В отдельных случаях миграцию запрещали законодательно, в других разрешали или смотрели на нее сквозь пальцы. В современном мире массовость миграции из бедных стран в богатые и появление новых средств поддержания «связи с домом» привели к тому, что национальные правительства начали относиться к диаспорам как политическим инструментам. Правительство поощряет эмиграцию, прилагает усилия по организации и расширению диаспоры, по укреплению связей диаспоры с родиной, отдавая себе отчет, что диаспора будет защищать его интересы в стране своего проживания. Развитые страны оказывают влияние на международные дела через экспорт капитала и технологий, через экономическую и военную помощь. Страны же развивающиеся (более бедные и перенаселенные) влияют на ситуацию в мире через экспорт своего населения.
Чиновники национальных правительств не устают объявлять диаспоры жизненно важными элементами национальных сообществ. С 1986 года филиппинское правительство поощряет филиппинцев к эмиграции, к превращению в ЗФР — «заморских филиппинских работников»; на 2002 год из страны выехали до 7 500 000 человек. «Семьи с хорошим образованием и молодые профессионалы — медсестры, врачи, компьютерщики» пополнили ряды полуграмотных разнорабочих, составлявших первую волну филиппинской эмиграции. Экс-президент Гаити Жан-Батист Аристид, получивший в начале 1990-х годов в США статус политического беженца, называл гаитянскую диаспору в Соединенных Штатах «десятым департаментом Гаити» (всего страна поделена на девять), «на что члены диаспоры отреагировали с воодушевлением»{465}. В конце 1990-х годов радикально изменилось отношение израильского правительства к еврейской диаспоре. Первоначально, как писал Дж. Дж. Голдберг, автор книги «Еврейское могущество», израильские власти стремились «созвать всех евреев в пределы страны». В 1998 году, осознав факт постепенного исчезновения еврейской культуры и еврейской идентичности, правительство Бенджамина Нетаньяху приняло программу возрождения иудаизма за границами Израиля. Нетаньяху, по словам Голдберга, «стал первым израильским премьер-министром, который выказал интерес к еврейской диаспоре»{466}. Еще более красноречивым показателем возросшей значимости диаспор в современном мире может служить политика кубинского правительства по отношению к резко враждебной режиму Кастро кубинской общине в США. «В середине 1990-х годов, — пишет Сьюзен Экштейн, — кубинское правительство поняло бесплодность вражды и стало укреплять связи с диаспорой, а также поощрять экономически мотивированную эмиграцию. Те же самые люди, которых раньше Кастро презрительно именовал gusanos, червяками, и с которыми призывал расправиться, теперь сделались „кубинскими гражданами, проживающими за рубежом“»{467}.
Большую часть двадцатого столетия мексиканцы, включая правительственных чиновников, также демонстрировали презрительное высокомерие по отношению к тем своим соотечественникам, которые эмигрировали в США. Этих эмигрантов именовали pochos, или, как выразился Октавио Пас, pachuchucos, утратившими «культурное наследие предков — язык, веру, обычаи и традиции». Мексиканские чиновники называли этих людей предателями. «Угрожая всевозможными карами, — писал Йосси Шейн, — Мексика внушала своим гражданам страх перед эмиграцией и сулила наказание тем, кто отказывался от традиционной культуры во имя лучшей жизни в США». Впрочем, в 1980-х годах все изменилось. «Мексиканская нация вышла за пределы государственных границ, — заявил в 1990-е годы президент Эрнесто Седильо. — Мексиканские иммигранты — важная, важнейшая составляющая нашей нации». Президент Фокс назвал себя представителем 123 миллиона мексиканцев, «из которых 100 миллионов проживают в Мексике и 23 миллиона в США» (сюда входят и американцы мексиканского происхождения, родившиеся в Соединенных Штатах){468}. Чиновники стали произносить панегирики эмигрантам. «Вы — герои», — признал президент Ирана Хатами в выступлении перед американцами иранского происхождения в сентябре 1998 года. «Мы салютуем этим героям», — заявил в декабре 2000 года президент Мексики Фокс, подразумевая тех, кто отправился в США на поиски «работы и возможностей, которых не имелось дома, в привычном окружении, в родной стране»{469}.
Национальные правительства поощряют создание и развитие диаспор многими способами. Например, они стимулируют эмиграцию и устраняют бюрократические преграды на этом пути. Сразу после своего избрания президент Фокс заявил, что мечтает об открытой границе между Мексикой и США и о режиме свободного перемещения. Он также поддержал инициативу о предоставлении статуса легальных иммигрантов тем нескольким миллионам мексиканцев, которые проникли в США незаконно, выступил за «человеческие условия работы мексиканцев, находящихся в Соединенных Штатах», и призвал США выделить 1 млрд долларов на поддержку мексиканцев, проживающих и работающих на территории Америки{470}. Также национальные правительства организуют официальные организации по упрочению связей с диаспорами и спонсируют «неформальные действия», направленные на укрепление этих связей. В странах к югу от США, пишет профессор Колумбийского университета Роберт Ч. Смит, «наблюдается крайне любопытная ситуация, своего рода эксперимент с диаспорами. Мексика, Колумбия, Гаити, Доминиканская республика и другие страны пытаются юридически закрепить отношения с группами, которых один мексиканский чиновник назвал „глобальными нациями“»{471}. В январе 2003 года индийское правительство и федерация торговой и промышленной палат Индии собрали в Нью-Дели «крупнейший конгресс членов диаспоры с обретения независимости в 1947 году». Среди двух тысяч индийцев, прибывших на этот конгресс из 63 стран мира, были «политики, ученые, промышленники, юристы», включая премьер-министра Маврикия, бывшего премьер-министра Фиджи и двух нобелевских лауреатов. Из США приехали четыреста человек, представлявших индийскую общину в Америке численностью 1 700 000 человек с совокупным доходом в 10 процентов от национального дохода Индии{472}.
В последнее десятилетие двадцатого века мексиканское правительство заняло лидирующее положение в мире по степени интенсивности контактов с диаспорами. Президент Карлос Салинас сделал первый серьезный шаг в этом направлении, подписав в 1990 году указ о создании программы содействия мексиканским общинам за границей, своего рода неофициального филиала министерства иностранных дел. Эта программа, по словам Роберта Лейкена, «предполагала строительство юридического и институционального моста между правительством Мексики и проживающими в США мексиканцами и американцами мексиканского происхождения». Программа предусматривала разнообразную деятельность, в том числе финансовую поддержку мексиканских общин, защиту интересов мексиканских иммигрантов в США, пропаганду эмиграции в Мексике, создание культурологических институтов и исследовательских центров на территории Соединенных Штатов и укрепление контактов иммиграции с мексиканской «глубинкой». Осуществление этой программы возлагалось на персонал сорока двух мексиканских консульств на территории США, причем штаты и бюджет этих консульств были соответственно расширены. Президент Седильо продолжил дело своего предшественника, а президент Фокс, вступив в должность, назначил одного крупного государственного чиновника на пост координатора отношений с диаспорой. Шесть месяцев спустя Фокс выдвинул «План национального развития», в котором, в частности, говорилось о защите мексиканских иммигрантов в Соединенных Штатах и предлагалось учреждение специального органа, следящего за соблюдением прав иммигрантов{473}.
Возрастание роли мексиканских консульств особенно отчетливо проявилось в Лос-Анджелесе с его многочисленной мексиканской общиной. Генеральный консул Марта Лара заявила: «У меня больше „подшефных“, чем у мэра Лос-Анджелеса». В известном смысле она права: в Лос-Анджелесе проживают около 4 700 000 американцев мексиканского происхождения, а численность населения центрального округа города составляет 3 600 000 человек. Согласно данным газеты «Нью-Йорк таймс», генеральный консул и семьдесят ее сотрудников «развили бурную деятельность», вследствие чего «миссис Лара зачастую производила впечатление не столько дипломата, сколько губернатора. Она открывала новые иммигрантские компании, выдавала свидетельства о рождении, присутствовала на бракосочетаниях, короновала победительниц конкурсов красоты»{474}. Важнейшей же сферой деятельности консульства было предоставление нелегальным мексиканским иммигрантам американского гражданства.
После 11 сентября 2001 года США стали уделять меньше внимания контактам с Мексикой, что заставило мексиканское правительство немного умерить «диаспорное» рвение; правительство же американское не спешит легализовать несколько миллионов незаконных мексиканских иммигрантов. При этом правительство Мексики предложило собственную модель легализации. Мексиканские консульства в США выдают регистрационные карты, mat-ricula consular[30], удостоверяющие право их владельцев считаться гражданами Соединенных Штатов. В 2002 году было выдано около 1 100 000 таких карт. Одновременно началась широкая пропагандистская кампания по приданию этим картам официального статуса. К августу 2003 года кампания охватила «более чем 100 городов, 900 полицейских участков, 100 финансовых организаций и тринадцать штатов»{475}.
Легальным мексиканским иммигрантам matricula con-sular не нужны. Обладание подобной картой тем самым подтверждает незаконное проникновение ее владельца на территорию США. Официальный статус этих карт в американском обществе и в частных компаниях наделяет мексиканское правительство полномочиями по легализации незаконной иммиграции и по предоставлению нелегальным иммигрантам прав и льгот, доступных лишь гражданам США. То есть иностранное правительство получает возможность наделять американским гражданством. Успех мексиканской программы matricula consular побудил правительство Гватемалы к выпуску с 2002 года аналогичных карт; примеру Мексики готовятся последовать и другие правительства.
Как было показано в главе 8, «полуселенцы» лоббируют законы о двойном гражданстве, придающие юридическую силу двойным лояльностям и двойным идентичностям. Национальные правительства обнаружили, что в их собственных интересах, с одной стороны, сохранять за членами диаспор гражданство страны происхождения и, с другой стороны, побуждать иммигрантов к принятию гражданства страны проживания. В 1998 году вступил в силу мексиканский закон, по которому мексиканским иммигрантам разрешается сохранять гражданство Мексики при принятии гражданства США. «Вы — мексиканцы, только живущие к северу от границы», — заявил президент Седильо, обращаясь к американцам мексиканского происхождения. К 2001 году, действуя в рамках программы содействия диаспорам, мексиканские консульства в США «активно поощряли мексиканцев натурализовываться и принимать гражданство Соединенных Штатов, сохраняя мексиканское гражданство»{476}. Кандидаты на политические посты в Мексике обязательно выступают перед диаспорой, призывают спонсировать избирательную кампанию, вернуться на время выборов на родину и принять участие в голосовании, посоветовать друзьям и знакомым на родине голосовать за конкретного политического деятеля. Президент Фокс настаивает на сохранении мексиканского гражданства для американцев мексиканского происхождения, включая родившихся в США: ведь данная мера позволит этим американцам принимать участие в мексиканских выборах. А диаспора составляет приблизительно 15 процентов от общего количества мексиканских избирателей. Получи члены диаспор право голосовать в мексиканских консульствах в Лос— Анджелесе, Чикаго и других городах США, предвыборные кампании мексиканских политиков в Соединенных Штатах станут куда более агрессивными и интригующими, чем предвыборные кампании политиков американских.
Поддержка диаспор национальными правительствами побуждает диаспоры к поддержке этих правительств. Эта поддержка также проявляется во множестве способов. Наиболее явный — перечисление средств на счета в «домашних» банках. Исторически иммигранты всегда пересылали заработанные деньги своим семьям и общинам{477}. Однако в конце двадцатого столетия объемы трансферов существенно возросли, а сам процесс получил юридическое подтверждение, причем в нем участвуют и члены диаспор, и «полуселенцы» (как уже упоминалось, порой между ними сложно провести различие). Финансовые трансферы из индивидуальных усилий помощи семьям и друзьям превратились в коллективное средство подтверждения национальной идентичности членов диаспоры и субсидирования страны происхождения. По оценкам экспертов, в 2001 году общий объем «иммигрантских трансферов» составил 63 млрд долларов (превзойдя сумму государственной помощи — 58 млрд долларов), а в 2002 году возрос до 100 млрд долларов. Большая часть этих средств, разумеется, была перечислена из США. Сообщается, что американские евреи каждый год вкладывают в Израиль около одного миллиарда долларов. Филиппинцы отсылают домой более 3,6 млрд долларов. В 2000 году сальвадорцы, проживающие в США, перечислили в свою страну 1,5 млрд долларов. Вьетнамцы ежегодно перечисляют от 700 млн до 1 млрд долларов. Кубинцы в 2000 году отправили на Остров Свободы 720 млн долларов, а два года спустя — свыше 1 млрд долларов. Крупнейшим же адресантом подобных трансферов выступает Мексика. По данным мексиканского правительства, суммы трансферов в 2001 году возросли на 35 процентов и превысили 9 млрд долларов, что позволило им занять второе место среди источников национального дохода, оттеснив на третье международный туризм. В 2002 и 2003 годах общая сумма трансферов должна была превысить 10 млрд долларов{478}.
Диаспоры содействуют экономическому развитию стран происхождения не только через перевод денег семьям, друзьям и знакомым, но и через активное инвестирование бизнес-проектов и промышленных предприятий, находящихся в совместном «аборигено-иммигрантском» владении. Китайское правительство охотно разрешает принимать такие инвестиции — из Гонконга, с Тайваня, из Сингапура, Индонезии и других стран. Индийские, мексиканские и прочие бизнесмены в США не перестают вкладывать деньги в экономику своих родных стран. С начала 1960-х годов Индию покинули около 25 000 «блестящих умов»; они осели в США, где многие добились успеха: индийцам, среди прочего, «принадлежат 750 компаний и фирм в Силиконовой долине». Эти индийцы охотно откликаются на просьбы индийского правительства о поддержке образовательных программ и о предоставлении займов индийским предприятиям. По результатам исследования 2002 года, половина из технократов и менеджеров Силиконовой долины иностранного происхождения (в основном китайцев и индийцев) «располагала учрежденными в их родных странах совместными предприятиями, филиалами, владела компаниями— субподрячиками и т. д.»{479}. Мексиканские бизнесмены и «голубые воротнички», равно как и представители других диаспор, практикуют тот же подход, а национальные правительства направляют полученные инвестиции в проекты, которые считают наиболее насущными.
Диаспоры осуществляют не только экономические вклады в свои родные страны. В период после падения коммунистических режимов в Восточной Европе из диаспор, преимущественно находящихся в США, вышли президенты Литвы и Латвии, премьер-министр Югославии, два министра иностранных дел и заместитель министра обороны, затем ставший начальником Генерального штаба Литвы, а также многочисленные чиновники ниже уровнем. В Польше и Чехии диаспоры принимали активное участие в кампаниях по выдвижению, соответственно, Збигнева Бжезинского и Мадлен Оллбрайт в президенты этих стран. Впрочем, оба потенциальных кандидата не выказали интереса к подобной возможности; Бжезинский в интервью заметил, что предложение заставило его проанализировать собственную идентификацию и понять, что он уже не поляк, а американец польского происхождения. Диаспоры пытаются влиять на политику национальных правительств. Как утверждает Йосси Шейн, время от времени они предпринимают попытки «распространить американское кредо», утвердить в своих родных странах американские ценности — гражданские свободы, демократию, свободное предпринимательство. Иногда эти попытки оказываются успешными; тем не менее, по замечанию Родольфо де ла Гарса, Шейн не всегда убедителен в своих аргументах, касающихся трех крупнейших диаспор на территории США — мексиканской, арабской и китайской. Все эти диаспоры «действуют вопреки утверждениям Шейна относительно распространения демократических практик в их родных странах»{480}. Впрочем, что касается мексиканской диаспоры, 2000 год показал, что она заинтересована в установлении демократии в Мексике — не без ее активного участия в стране завершилась семидесятилетняя монополия на власть одной-единственной партии.
Диаспоры оказывают заметное влияние на внешнюю политику своих родных стран. В территориальных конфликтах страны происхождения (или социальных групп внутри этой страны) с другими странами или социальными группами диаспоры, как правило, принимают сторону экстремистских группировок в своих родных странах. Диаспоры «без государства» — например, чеченцы, косовары, сикхи, палестинцы, македонцы, мавры и тамилы — предоставляют экстремистам-соотечественникам финансовую поддержку, оружие и наемников и оказывают политическую и дипломатическую помощь в борьбе за создание независимого государства. Без содействия диаспор эти «инсуржерии» не могли бы продолжаться; отсюда следует, что, если поддержка диаспор не иссякнет, «мятежи» перечисленных выше народов завершатся только с победой инсургентов. Диаспоры важны для развития их родных стран, для возникновения же таковых они жизненно необходимы.
Еще одно, пожалуй, наиболее важное «поле деятельности» современных диаспор — тесное сотрудничество с национальными правительствами во имя защиты интересов иммигрантов в странах их проживания. Особенно ярко это проявляется в Соединенных Штатах. Во-первых, Америка — главный игрок на мировой политической арене, а потому способна воздействовать на ход событий практически в любой точке земного шара. Поэтому национальные правительства других стран, преследуя собственные интересы, ищут различные способы влияния на американскую политику. Во-вторых, Америка исторически была «обществом иммигрантов» и в конце двадцатого столетия распахнула двери перед десятками миллионов новых иммигрантов и превратилась тем самым в страну проживания для большего числа диаспор. Она, несомненно, является главным «приютом иммиграции» в современном мире. В-третьих, учитывая степень могущества сегодняшней Америки, правительства других стран обладают весьма ограниченными возможностями влиять на американскую политику через дипломатические, экономические и военные меры; поэтому они вынуждены все больше полагаться на диаспоры. В-четвертых, сама «политическая природа» американского общества способствует усилению влияния диаспор. Распределение властных полномочий между федеральным правительством и правительствами штатов, три ветви власти, рыхлая и зачастую автономная в своих решениях бюрократия — все это, как и в случае с группами «домашних интересов», облегчает диаспорам доступ к рычагам влияния и лоббированию интересов своих стран. Двухпартийная политическая система, опять-таки, позволяет стратегическим социальным меньшинствам, то есть диаспорам, влиять на исход выборов в палату представителей по одномандатным округам, а порой и на исход выборов в Сенат. Вдобавок господствующие ныне в обществе мультикультурализм и принцип уважения к культурным ценностям иммигрантских групп обеспечивают крайне благоприятную интеллектуальную, социальную и политическую атмосферу для деятельности диаспор на территории США. В-пятых, во время «холодной войны», как указывал Тони Смит, интересы диаспор, образованных беженцами из коммунистических стран, во многом соответствовали целям американской внешней политики{481}. Восточноевропейские диаспоры участвовали в освобождении своих стран от советского правления; русская, китайская и кубинская диаспоры поддерживали усилия США по подрыву правящих режимов в их родных странах. С окончанием же «холодной войны» идеологическое противостояние с национальными правительствами уступило у диаспор (кроме кубинской) возрождению национальной идентичности и восстановлению связей с родиной, причем интересы последней отныне далеко не всегда совпадали с американскими интересами. В-шестых, в десятилетний промежуток между окончанием «холодной войны» и началом войны с террористами Америка не предъявляла миру единой и убедительной внешнеполитической цели, что позволило диаспорам и экономическим лобби более активно влиять на внешнюю политику США. События 11 сентября 2001 года значительно ослабили позиции арабских и мусульманских групп и породили подозрительность по отношению к иммигрантам в целом. Скорее всего, это — кратковременный эффект, который нивелируется при отсутствии повторных террористических атак, особенно учитывая серьезную заинтересованность политических и интеллектуальных кругов других стран в усилении роли диаспор и природу американской политической системы, которая превращает США в «паровые земли», ожидающие «диаспорного сева».
В результате взаимодействия всех указанных факторов в конце двадцатого столетия иностранные правительства оказались в состоянии влиять на политику США «изнутри». Их действия включали в себя лоббирование собственных интересов и широкую пропаганду последних, оказание поддержки «мозговым центрам» и средствам массовой информации, «мобилизацию» диаспор на предоставление финансов и людей для избирательных кампаний, а также создание лобби в Конгрессе и правительственных организациях США. Иностранные правительства стали лучше ориентироваться в американской политической и экономической жизни, отыскали новые ходы в «коридоры власти» и сделались гораздо более утонченными и изощренными в своих методах. Примером подобных действий и методов могут служить действия мексиканского правительства. В середине 1980-х годов Мексика ежегодно расходовала не более 70 000 долларов на лоббирование своих интересов в Вашингтоне; президент Де ла Мадрид (выпускник гарвардской школы менеджмента имени Кеннеди) сетовал на затруднения, с которыми ему приходится сталкиваться, когда он убеждает мексиканских дипломатов не просто поддерживать формальные связи с Государственным департаментом, но устанавливать прямые контакты с конгрессменами, способными реально пролоббировать интересы Мексики. В 1991 году, при президенте Карлосе Салинасе (также выпускнике школы имени Кеннеди) мексиканское посольство в Вашингтоне вдвое увеличило штат сотрудников, а количество пресс-атташе и представителей по связям с общественностью выросло даже более того. В 1993 году Мексика расходовала на лоббирование своих интересов в Вашингтоне уже 16 млн долларов, а Салинас возглавил кампанию (стоимостью 35 млн долларов) за получение одобрения Конгресса США на присоединение Мексики к Североамериканскому договору о свободной торговле (NAFTA). Как указывалось, мексиканские официальные лица и консульские чиновники именно в это время стали прилагать усилия по привлечению мексиканской диаспоры в США к лоббированию интересов Мексики. В 1995 году президент Седильо недвусмысленно призвал американцев мексиканского происхождения брать пример с еврейской диаспоры, отстаивающей в США интересы Израиля. Как прокомментировал один из сотрудников Государственного департамента: «Мексиканцы обычно не показывались на глаза, а теперь они повсюду»{482}.
Мексика — характерный пример устремлений иностранных правительств к влиянию на американскую политику и к вовлечению в этот процесс национальных диаспор на территории США. Рядом с Мексикой можно поставить такие страны, как Канада, Саудовская Аравия, Южная Корея, Тайвань, Япония, Израиль, Германия, Филиппины и Китай, правительства которых ежегодно расходуют десятки миллионов долларов на лоббирование своих интересов (бывает, кстати, что эти суммы достигают и сотен миллионов долларов).
Национальные правительства находят разнообразные способы использования диаспор. Скажем, среди членов диаспоры нередко вербуются шпионы и «агенты влияния». На протяжении истории известно множество случаев, когда алчность заставляла людей предавать собственную страну и переходить на службу другому государству. Американцы, работавшие на ЦРУ, ФБР и на военные организации, покупались на предложенное им вознаграждение и в 1980-х, и в 1990-х годах. Впрочем, шпионами становятся не только из-за денег. В 1930–1940-х годах советские агенты — чиновники американского правительства, ученые из Лос-Аламоса, дипломаты «кембриджского круга» — предавали Америку не из алчности, а по идеологическим мотивам. Сегодня на смену идеологии пришли культурная и этническая принадлежность. Советская идеологическая парадигма, в рамках которой действовал СССР, уступила место множеству этнокультурных «диаспорных» парадигм, используемых национальными правительствами. Иммигранты, приносящие присягу на верность Америке, могут оказать США неоценимую помощь в отношениях с другими странами. Но когда эти иммигранты становятся членами диаспоры, тем более — тесно связанной со своим национальным правительством, они превращаются в потенциальных агентов этого правительства. «Шпионаж, — заметил сенатор Дэниел Патрик Мойниган, — почти всегда проистекает из политики диаспор». Согласно отчету министерства обороны, в 1996 году «многие иностранные разведки прибегали к эксплуатации этнических и религиозных уз», объединяющих членов диаспор на территории США с их родными странами{483}. С 1980-х годов США выявили среди диаспор немало русских, китайских, южнокорейских и израильских шпионов и «агентов влияния».
Впрочем, куда более важным и затрагивающим куда больше людей способом использования диаспор является побуждение их к оказанию влияния на американскую политику. Эти усилия диаспор были детально изучены и описаны Тони Смитом, Йосси Шейном, Гэбриелом Шелтером и другими исследователями, а также теми учеными, кто занимался анализом конкретных диаспор на территории США{484}. В последние десятилетия диаспоры оказали существенное влияние на политику США в отношении Греции, Турции и Кавказа, на признание Македонии, поддержку Хорватии, на введение и отмену санкций против ЮАР, на помощь африканским народам, на вторжение в Гаити, на расширение НАТО, на урегулирование ситуации в Северной Ирландии и на Ближнем Востоке, где Израиль не в состоянии договориться со своим ближайшим окружением. Интересы диаспор могут время от времени совпадать с общенациональными интересами, как, допустим, в случае с расширением НАТО (и то вопрос спорный), но намного чаще эти интересы не принимают в расчет национальных интересов Америки и ее взаимоотношений с давними союзниками. Эти действия — прямой вызов американской национальной идентичности, что подтверждается, в частности, словами Эли Визеля: «Я связан с Израилем. Я причисляю себя к Израилю. Я никогда не стану критиковать Израиль за границей… Судьба еврея — быть заодно со своим народом»{485}. Данные свидетельствуют, утверждает Тони Смит, что на политическую деятельность еврейской, греческой, армянской и других диаспор «оказывают сильнейшее воздействие национальные правительства этих стран, заинтересованные в достижении своих целей, которые могут противоречить американской политике и целям Америки в конкретном регионе» и что «диаспоры руководствуются только собственными национальными интересами, когда речь заходит о территории, с которым они непосредственно связаны». Притязания диаспор на формирование американской политики по отношению к их родным странам основываются на допущении, что интересы Америки совпадают с интересами этих стран. Характерна фраза израильского шпиона Джонатана Полларда: «Я никогда не думал, что выгода Израиля может обернуться потерей для Америки. Как такое может быть?»{486}
Диаспоры приобретают влияние в Конгрессе, поскольку могут обеспечить исход выборов, помогая деньгами и людьми тем, кто готов оказывать им услуги, и активно выступая против тех, кто от этого отказывается. Усилия еврейской диаспоры привели в 1982 году к поражению на выборах Пола Финли, конгрессмена от штата Иллинойс и главы республиканской фракции в подкомитете по Среднему Востоку Комитета по международным делам Конгресса, поскольку Финли поддерживал Организацию освобождения Палестины; также еврейское лобби причастно к поражению в 1984 году сенатора от штата Иллинойс Чарльза Перси, председателя сенатского комитета по международным отношениям, который выступал за продажу Саудовской Аравии истребителей F-15. В 2002 году еврейская диаспора «приложила руку» к поражению конгрессменов-демократов Эрла Хилларда (Алабама) и Синтии Маккинни (Джорджия), которые публично высказывались в поддержку арабов и палестинцев. С деятельностью Армянского национального комитета в Америке (АНКА) отчасти связано поражение на выборах 1996 года двух конгрессменов, которых комитет обвинил в туркофильстве: республиканца Джима Банна (Орегон) и демократа Грега Лохлинна (Техас). Соперник Банна Дарлин Хули воздала АНКА должное за «организацию общенациональной кампании в поддержку моей кандидатуры»{487}.
Государства наподобие Израиля, Армении, Греции, Польши и Индии безусловно выигрывают от деятельности своих небольших, но чрезвычайно мобильных, энергичных и выгодно расположенных диаспор на территории США. Страны, конфликтующие с этими государствами, нередко терпели неудачу в своих усилиях. С увеличением массовости и многообразия иммиграции количество диаспор в Америке нарастает, вследствие чего мы вправе ожидать усиления борьбы между диаспорами. Тем самым конфликты за пределами Америки переносятся на американскую территорию. Лидер американцев арабского происхождения назвал избирательный конфликт 2002 года в Джорджии «маленькой ближневосточной войной»{488}. Подобные политические войны между диаспорами суть свидетельства способности США определять ход настоящих войн в современном мире, а также — доказательство того, что диаспоры и национальные правительства других стран нисколько не сомневаются в своих возможностях влиять на формирование американской политики. По мере того, как «вселенная диаспор» становится все более разнообразной, число «карманных» политических войн будет неуклонно возрастать и видоизменяться. Примером «карманной» войны может служить предвыборный конфликт 1996 года в Южной Дакоте. На выборах в Сенат там соперничали не только республиканцы и демократы, но и индийцы с пакистанцами. Каждый из кандидатов опирался на голоса собственной диаспоры. Американцы индийского происхождения вложили около 150 000 долларов в кампанию по повторному избранию сенатора Ларри Пресслера, который выступал за ограничение объемов продаж американского оружия Пакистану. Американцы же пакистанского происхождения оказали не менее значительную финансовую поддержку сопернику Пресслера. Поражение Пресслера вызвало ликование в Исламабаде и скорбь в Нью-Дели{489}.
Увеличение численности арабской и более широкой мусульманской диаспор в США, равно как и растущий интерес этих диаспор к политике всерьез угрожают влиянию еврейской диаспоры на политику США на Ближнем и Среднем Востоке. В 2002 году на предварительных выборах в Джорджии действующий конгрессмен Синтия Маккинни, давно поддерживавшая борьбу палестинцев за создание собственного государства, «получила существенную помощь от американцев арабского происхождения», среди которых были не только «уважаемые юристы, врачи и коммерсанты», но и те, к кому «присматривалось Федеральное бюро расследований, проводившее мероприятия по выявлению потенциальных террористов». Противник Маккинни Дениз Маджетт собрала в ходе кампании 1,1 млрд, почти вдвое больше, чем Маккинни, с помощью «взносов евреев, проживающих за пределами Джорджии». У Маккинни в ходе перевыборов возникли и другие проблемы, однако она уступила сопернице с незначительным отставанием (58 процентов голосов за Маджетт против 42 процентов голосов у Маккинни). Двумя годами ранее журнал «Экономист» так прокомментировал возрастание политической роли американцев арабского происхождения: «Израильское лобби значительно более организованно и располагает куда более внушительными средствами, нежели его предполагаемый соперник. Однако у него наконец-то появился соперник — разве это не признак перемен в американской политике?»{490}
Американская политика все больше походит на арену, на которой национальные правительства других стран и вдохновляемые ими диаспоры сражаются за влияние на США. Эти сражения ведутся как на Капитолийском холме, так и на избирательных участках по всей Америке. Процесс «диаспоризации» Соединенных Штатов ведет к неизбежному результату. Чем весомее превосходство США в мировой политике, тем сильнее сами Соединенные Штаты вовлекаются в эту политику, тем большее влияние на американское правительство и американских законодателей приобретают национальные правительства других стран и тем меньше у США остается возможностей преследовать собственные цели, не совпадающие с целями государств, экспортирующих свое население в Америку.